"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Мы стояли рядом с монстром из чёрного чугуна — огромным, тяжёлым, созданным руками мастеров, чьё наследие было словно бы выгравировано в каждой складке металла.

В потёмках и глухом грохоте цеха возникала сцена, похожая на дуэль взглядов: я сдерживался, Матвей Ильич — следил за каждым жестом, словно готовый выцепить любую, даже и мельчайшую ошибку.

— Добре, оставляй! Иди кулисы доделывай. Все ж рубль отдал, — Матвей Ильич вдруг хитро прищурил глаза.

— То-то что рубль, Матвей Ильич. Мне даденый! — сказал я и протянул руку.

Старик машинально протянул руку в ответ. Пожали… А потом он вдруг опомнился, что руку пожал мальцу, было встрепенулся, но… Поздно уже.

— А хочешь еще полтину? — не сразу, но скоро Матвей пришел в себя.

В тусклом свете керосиновой лампы его морщинистое, измазанное сажей лицо показалось мне маской старого лицедея. Густые брови сошлись на переносице, а в уголках глаз затаилась какая-то своя, тёмная мысль.

В чём подвох? Я буквально кожей почувствовал, как напрягся воздух между нами. Напрямую, конечно, не спросишь — всё равно правды не скажет, только обматерит. Но нутро мне подсказывало: не таков этот прожженный дед, чтобы вот так просто, по щелчку, распрощаться с целым рублём. Где-то он ещё собирался выгадать своё, а может, и подгадить мне.

Но мне обещанный рубль, потом и полтина… было не просто в радость — он был фактором выживания. Ещё бы знать, где его отоварить прямо сегодня, как только гудок возвестит о конце смены. Наверное, лучше всего разыскать рынок да накупить провизии.

Не стоило и думать о еде, потому что в тот же самый момент живот скрутило так, что я едва не согнулся пополам. Он заурчал громко, протяжно, настойчиво требуя еды, сжигая последние крохи энергии в моём истощенном теле.

— За что платишь? — спросил я.

А потом пришло понимание… Усмехнулся.

— Мое жалование за день, а рубль — это в дополнение…

— Да ты нешто попутал, — сказал мастеровой.

Дед Матвей словно издевался. Именно в этот момент он отошёл в сторону, уселся на перевернутый ящик и неспешно, с садистской вальяжностью раскрыл свой тряпичный тормозок.

И оттуда… Боже, оттуда в тяжелый, промасленный воздух цеха ударил такой аромат, что у меня помутилось в голове. Это был запах настоящей, деревенской колбасы. Не той синтетической массы, которую будут продавать в супермаркетах будущего под самыми разными наклейками и обещаниями, а живой, плотной, с густым духом ольхового дыма — видимо, на щепах ольхи её и коптили.

Запах крупно нарубленного мяса, щедро сдобренного чесноком и перцем, забитого в натуральную кишку, ударил по моим рецепторам с силой кувалды. Я даже не видел колбасу толком в полумраке, я просто по-пёсьи учуял её.

Перед глазами мгновенно вспыхнули яркие, почти галлюцинаторные образы истекающего жиром среза. Даже скулы свело, так хотелось сжать зубами этот кусок.

Мир перед глазами качнулся, поплыл темными пятнами. Колени дрогнули. Но нужно было работать. Брак сам собой не превратится в готовую и годную деталь.

Первую кулису я решил довести тем же способом, каким вчера показывал работу перед Циммерманном. Никаких чудес, никаких секретных машин будущего. Подпиленная фреза, Г-образный вороток, руки, глазомер и терпение.

Я вставил фрезу в вороток, подвёл к началу дугового паза и чуть навалился корпусом. Металл ответил сухим, злым визгом. Фреза вошла туго, словно железо не хотело отдавать свою ошибку. Я провернул вороток на короткий ход и сразу остановился.

— Чего встал? — спросил Ульян, вытягивая шею.

— Думаю, — ответил я.

— А чего тут думать?

— Вот поэтому ты и будешь смотреть молча.

Я вытер паз ветошью, взял сухарь и провёл его по дуге. На последней трети он снова прихватил, встав колом. Значит, ступенька ещё жива. Не большая, почти волосок, но для механизма и волосок — уже забор, если он торчит в неправильном месте.

Я снова поставил фрезу, провернул вороток, снял тончайшую стружку и опять проверил сухарём. Теперь тот прошёл дальше, но в самом конце всё равно упёрся. Ещё один короткий проход. Ещё проверка.

На третий раз сухарь пошёл ровно. Без хруста, без рывка, без этого противного заедания, от которого у любого нормального механика начинал чесаться затылок. Я провёл его туда и обратно, потом ещё раз, уже быстрее. Ход был чистый.

— Вот, — сказал я, тяжело выдыхая. — Так оно должно работать.

Ульян смотрел на кулису так, будто я не железо пригнал, а вылечил больную лошадь от падучей. Глаза у него были круглые, чумазая нижняя губа отвисла.

— И все так? — спросил он.

Я посмотрел на груду кулис и сухарей, сваленных рядом, и мысленно выругался.

Ручной способ годился, чтобы доказать принцип. Чтобы спасти одну деталь. Чтобы ткнуть начальство носом в ошибку. Но партию так не вытянуть. На каждую кулису уходило слишком много времени: поставить, снять волосок, проверить, снова снять, снова проверить. К концу смены мы успеем сделать треть, а может, и меньше. Потом дед Матвей проснётся, важно почешет бороду и объявит, что ученики у него криворукие.

Нет. Так не пойдёт.

Я поднял взгляд на станок Матвея. Не на моего ржавого покойника в углу, а на рабочий, привычный для цеха станок, которым старик пользовался сам. Там можно было сделать то же самое быстрее: выставить кулису, подвести фрезу к проблемному участку, снять ступеньку коротким контролируемым проходом, потом проверить сухарём. Не гнать вслепую, не превращать партию в одинаково испорченную кашу, а ускорить именно ту операцию, которую я сейчас делал руками через боль и надрыв.

— Понесли кулису к станку, — сказал я.

Ульян моргнул.

— К какому ещё станку?

— К Матвееву.

Он даже побледнел под копотью.

— Ты сдурел? Матвей Ильич не велел.

— Матвей Ильич ест.

Мы оба посмотрели туда, где старый мастеровой уже управился со своим тормозком, устроился на ящиках у стены и начал клевать носом. Через несколько мгновений он захрапел. Сначала тихо, потом увереннее, потом уже так, будто лично приводил в движение все ремни под потолком.

Ульян сглотнул.

— Проснётся.

— Не проснётся.

— А если проснётся?

— Значит, увидит, что ученики работают, пока мастеровой брюхо отлёживает. Бери второй конец.

Он ещё секунду смотрел на меня с ужасом, потом всё-таки подхватил кулису. Та была тяжёлая, скользкая, холодная, с въевшимся маслом по краям. Мы вдвоём поволокли её к станку Матвея, стараясь не уронить себе на ноги. В прежнем теле я бы такую железку поднял и поставил почти без злости на мир.