"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Она села на край кровати, стянула сапоги и стала раскладывать день — вслух, вполголоса. Попробуй тут не вслух, когда единственный собеседник всё равно делает вид, что спит.

— Все сегодня в расчёте, слышишь? Ты вернул казённое. Скептики откупились маслом. А мы с ректором... — Она осеклась. — А вот это пойдёт в список того, о чём я не расскажу никому. Пункт третий. Список у меня короткий, зато отборный.

Кот зевнул — широко, с подвыванием, со всей возможной оценкой её секретов.

— Зато вот тебе загадка. — Айра легла поперёк кровати, головой к его боку. — Человек с первого дня смотрит на меня так, будто читает с листа. Лампы вокруг него гаснут сами — им, похоже, стыдно. Глаза днём белые, как зимнее небо, а в темноте — светятся. Самую малость. Я сегодня проверила: не показалось. И рядом с ним пусто — как рядом с Кессельроде, помнишь Кессельроде? Только у того пустота шагов на пять, а у этого — на всё крыло. Что это, по-твоему, такое?

Кот промолчал, намекая на очевидное.

— То-то и оно. — Она смотрела в потолок, и день щёлкал в голове, как щёлкает вскрываемый замок — штифт за штифтом. — А про таких, как Кессельроде, нам читали: старшая кровь, роды-основатели. Рядом с ними чужому колдовству не с чего начаться. И слово читали. Архонтид.

Слово легло, как родной ключ в скважину. Без зазора.

— Архонтид, — повторила она потолку, примеряя. — Ректор-архонтид. Ну что ж. Теперь хотя бы понятно, кого именно я сегодня не выдала.

Кот дёрнул ухом: оценил.

— Только вот что, дружок. Он меня увидел в первый же день. Бумаги у меня чистые, хожу я скучно, ошибок не было — я проверяла. Не раз. А он увидел. Чем — не знаю. Честно: не знаю. Глазами там брать было нечего.

Она помолчала. Потолок ответа не предлагал.

— И ведь что выходит. Со мной что-то творится — не спи, я тебе важное рассказываю. Я любую вещь на свете умею назвать с одного взгляда: что это, чьё и куда сбыть. А этому — имени не знаю. И единственный, кто знает, сегодня стоял со мной в пустом переходе. Знает — сам сказал. И сказал, что не скажет.

Кот перевернулся, придавив её волосы лапой. По его мнению, вопрос был исчерпан, а подушка — тесна.

— Не скажет, — согласилась Айра. — И не надо.

У всякого ответа есть место, где он лежит: в голове, в бумаге, в запертом ящике — неважно. Главное — лежит. А что лежит, то можно украсть. Осталось выяснить где.

Спать. Умные люди после такого дня спят.

Она полежала, честно закрыв глаза. За закрытыми глазами стояла доска с круглым словом «детекторной», сорок шагов, отмеренные по тёмному двору, и сетка, в которой ложь за одну ночь стала правдой. Сон не шёл. Сон, как страж на воротах, чуял при ней недодуманное.

— Вот скажи мне. — Айра открыла глаза. — Я сегодня доске сказала: семь умею. Соврала ведь.

Кот не пошевелился, но ухо в её сторону развернул: докладывайте.

— Дважды со мной это было. Оба раза — само. Первый раз я чуть не померла со страху, во второй мне помогли. — Она села. — «Было» — это не «умею». Умею — это когда я говорю «пошёл», и оно идёт. А так-то и молния в дерево попадает. Дерево же не хвастается, что умеет молнию.

Кот открыл оба глаза. Разговор, по его меркам, перешёл из болтовни во что-то стоящее.

Она спустила ноги с кровати и села посреди комнаты прямо на пол — спина без опоры, руки на коленях, как садятся перед делом. Смешно: к чужим замкам она готовилась спокойнее, чем к собственному.

— Сиди там. Будешь свидетель. Если что — всё видел, никому не скажешь. Ты у нас по этой части лучший.

Сперва она попробовала так, как оно случалось: страхом. Вспомнила лаз — каменную кишку, шаги без огня, «сейчас увидят». Память отработала честно: и холодок выдала, и ладони остудила. Только страх по памяти — как суп по рассказу: пахнет, а не кормит. Настоящий приходил сам и только по своим делам. В долг не давал.

Темнота не пришла тоже.

— Так, — подвела Айра. — Пугаться по заказу я не умею. Позорище: три года пуганая, а как понадобилось — нечем.

Тогда она попробовала позвать. Без слова — слова у этой штуки не было, она сама сегодня жаловалась. Позвала, как зовут собаку без клички: внутренним свистом, всем ожиданием сразу. Посидела. Послушала.

В комнате было темно, тихо и никак. Кот наблюдал с видом знатока, который знает, как правильно, но подсказывать считает ниже своего достоинства.

— Молчишь. И правильно.

Она уставилась в темноту перед собой и стала думать — не про темноту, про себя. Как она делает скучную спину? А никак не делает. Никого не зовёт, ничего не ждёт. Просто убирает себя: голос из горла, взгляд из глаз, походку из шага — и складывает, как складывают ворованное за пазухой: поглубже, поплоше, чтобы не топорщилось. Скучное не зовут. В скучное складываются.

Может, и темноту не зовут.

Она попробовала в третий раз — уже не наружу, а внутрь. Не позвать, а убрать. Сложить себя, как складывала тысячу раз для чужих глаз, — только всю, целиком.

Мир мигнул.

На пол-удара сердца комната стала стеклянной — стены, пол, потолок, всё насквозь, и в этом стекле было что-то ещё, много всего, со всех сторон разом, — и она отпрянула раньше, чем успела разглядеть хоть что-нибудь: так отдёргивают руку, сунутую в кипяток. Стекло погасло. Комната вернулась — тёмная, глухая, своя.

Сердце стучало. Не от усилия. От того, что получилось.

— Ты видел? — спросила она темноту. Голос сел на полтона. — Получилось же.

Кот сидел уже столбиком, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на неё не мигая. Так не смотрят на игры. Так смотрят на работу.

Второй заход она сделала по-хозяйски: выдохнула, сложилась — уже зная куда.

Раз.

На «два» её выкинуло — как соскальзывает отмычка с тугого штифта: без предупреждения, с обидным щелчком. Мир вернулся раньше, чем она его отпустила, и в ушах остался тонкий стеклянный звон.

Ещё заход. Раз. Два — сорвалось.

Ещё. Раз. Два. Т… — нет.

— Не дёргайся, — велела она себе.