"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

Мирос молчал, ожидая продолжения. Заргас откинулся на грубо сколоченную спинку скамьи, и тени заиграли в глубоких морщинах его лица.

— Угроза, — повторил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Он не воин, чтобы бросить вызов в открытую. Не завистливый старейшина, чтобы плести интриги в кулуарах. Его оружие — тихое, оно действует незаметно. Он приносит новые песни, новые слова, новые взгляды. Он слушает людей, и люди начинают слушать его. Они начинают задумываться. Он задаёт вопросы. Вопросы — это черви, которые точат здоровое дерево изнутри, пока снаружи оно кажется крепким. Айя… — Заргас на мгновение замолчал, и в его лице мелькнуло что-то тяжёлое: не гнев, а, скорее, холодное разочарование. — Айя уже поддалась его чарам. Она смотрит на мир его глазами. А теперь он станет отцом. Он пустит корни в нашу почву. И если его не вырвать сейчас, через несколько лет его слово в нашем доме будет значить больше, чем моё или твоё. Потому что моё слово — о выживании, о тяжёлом труде, о страхе перед духами леса. А его слово… его слово — о чём-то другом. О чём-то, чего я до конца не понимаю. И это пугает больше всего. Он не говорит, где его корни, где его люди. Значит — желает нам зла и хочет отдать власть над нами своим предкам.

Он взял щепку с земли и бросил её в огонь, наблюдая, как языки пламени жадно облизывают сухое дерево.

— Поэтому он должен умереть. Каменная деревня — идеальное место. Там чужие люди, свои законы, свои опасности. Путники могут поссориться из-за женщины или украденной котомки. Могут не поделить кров с бродягой. Могут просто свернуть шею, поскользнувшись на мокром камне у чужих ворот. Его задание — остаться там. Надолго. Этого времени Каю будет более чем достаточно, чтобы всё подготовить. А когда весть о его смерти дойдёт сюда, это будет трагедия, но не тайна. Несчастный случай. Злая судьба. Мы справим костёр, поплачем, Айя родит ребёнка — ребёнка героя, погибшего ради знаний для общины. И я помогу ей его воспитать. Правильно воспитать. Без чужих песен и чужих слов.

Мирос кивнул, но в его неподвижном лице читалось сомнение.

— А если он не поедет? Если он уже заподозрил неладное?

— Он поедет, — уверенно отрезал Заргас. — Потому что я дал ему то, что он хочет. Шанс. Шанс увидеть большой мир, шанс принести сюда силу и знания. Я сыграл на его самом главном качестве: на этой его странной ненасытной жажде большего. Он увидит в моих словах не подвох, а доверие. Возможность доказать свою ценность. Он умный, но его ум молод и прямолинеен. Ему недостает опыта и хитрости. Он уже принял решение. Я видел это в его глазах.

Шаман замолчал, и в тишине снова было слышно только потрескивание огня. План был выверен, как полёт стрелы. Устранялась угроза его власти, причём так, что его руки оставались чистыми, а авторитет лишь крепчал — ведь это он отправил юношу за великим знанием.

Айя возвращалась в лоно общины, под его неусыпный контроль. Ребёнок, лишённый отца, воспитывался в правильной вере. А каменная деревня получала труп чужака, на который всем было плевать. Все элементы складывались в идеальную, радующую своей простотой картину. Оставалось лишь дождаться.

Мирос беззвучно поднялся и растворился в ночи, чтобы передать новый приказ Каю. Заргас остался один, глядя, как догорают последние угли, символизируя скоротечность жизни тех, кто осмеливается бросить вызов установленному порядку вещей.

Мирос бесшумно скользил между домами, думая о своём:

'Ты просчитался, старый шакал! Я знал, что рано или поздно ты просчитаешься! Но сейчас я не буду возражать. Если чужак сгинет… Посмотрю, кого родит Айя. Если у ребёнка будет два глаза — возьму её второй женой. Тебе придётся принять меня как зятя и обучать! Ты привёл чужака и перехитрил сам себя, Заргас. Теперь, хочешь ты или нет, а учить придётся!

* * *

Мы вышли из деревни с первыми лучами солнца. Шаман провожал нас у частокола, совершая свой обряд: дымящейся веткой водил по воздуху, выкрикивая что-то гортанное. Его взгляд скользнул по мне, и в нём читалась уверенность в том, что колесо проверенного временем механизма провернулось. Айя молча сжала мою руку, её пальцы были холодными. Я чувствовал её тревогу, но не мог успокоить. Только обнял её, чувствуя под ладонью ещё плоский, но уже священный живот, и прошептал одно слово: «Жди». Оно звучало как клятва.

Нашей «охраной» командовал старый орм по имени Грок. Не сам Походный Вождь, как я предполагал ранее, а что-то вроде старшего дружинника, чей авторитет был выкован из шрамов и здравого смысла. С ним были пять парней, двоих из которых я знал: Бран и Торг. Им было лет по двадцать, и «учениками» их можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это были полноценные воины: крепкие, молчаливые, с холодными глазами, оценивающими местность не на удобства, а на угрозы.

Первые часы шли молча. Только когда деревья немного поредели, и мы вышли на старую звериную тропу, орм дёрнул за поводья и замедлился. Вскоре наши варги поравнялись.

— Тяжело тебе будет, песенник, — сказал Грок без всякого предисловия. — Каменная деревня — не место для лёгких ног и слабых дум. Там законы простые: либо ты сильнее, либо ты умнее, либо ты уже мёртв. Шаман говорит, ты привезёшь домой знания. Что за знания?

Я ощутил, как взгляды остальных пятерых прилипли к моей спине. Обернулся, столкнулся взглядами с ремесленниками, но те молчали.

— Знания о растениях, которые могут лечить, а не только кормить, — ответил я, стараясь держать голос ровным. — О том, как сохранить зерно от гнили. О новых инструментах, которые облегчат труд.

Грок хмыкнул, будто услышав детскую болтовню.

— Лечить, — произнёс он с нескрываемым скепсисом. — Наши духи лечат нас. Наши травы кормят. Наши руки трудятся. Зачем нам что-то новое? Какую пользу ты приносишь нашему дому?

— На то воля шамана, — сказал я. — Я принесу то, что может сделать нас сильнее. А наш дом… — я запнулся, прикидывая, что можно сказать. — Уже становится лучше благодаря моим духам.

Орм долго смотрел на меня, его глаза, выцветшие до цвета мутного льда, были неподвижны. Затем он резко отвернулся и крикнул что-то Брану, указывая на дорогу впереди. Разговор был окончен. Но его тон, его скепсис