Девять хвостов бессмертного мастера. Том 7 - Джин Соул

– И голый перед, – невозмутимо добавил Угвэй, поудобнее устраиваясь в панцире.

Подобные пустяки его не волновали: он был слишком стар, чтобы озаботиться приличиями.

[885] «Былое времечко»

– Ждали и ещё подождут, – беспечно отозвался Ху Вэй, когда Ху Фэйцинь сказал, что пора бы уже и за дела приняться. – Судя по шуму из павильона, им там и без нас весело.

«Весело» тем, что внутри, точно не было. Во всяком случае, не всем. И если бы их спросили, то они наверняка затруднились бы ответить, что было «веселее» – разбежавшийся зверинец, набег теней или вырвавшаяся на свободу малолетняя лисья банда. Впечатления они уж точно получили незабываемые!

– Нельзя эту гремучую смесь долго в одном месте держать, – рассудительно сказал Ху Фэйцинь, даже не подозревая, насколько пророческими были его слова.

Ху Вэю в павильон возвращаться не слишком хотелось. Куда интереснее тесниться вдвоём под одним зонтом. Но дождь уже закончился, и Ху Фэйцинь зонт спрятал, а когда Ху Вэй заныл, что без зонта ему солнце голову напечёт, просто показал пальцем в сторону павильона.

– Эх, вернуть бы былое времечко, – непритворно вздохнул Ху Вэй.

– Это какое? – насторожился Ху Фэйцинь.

– Когда ты звался Куцехвостом, ты был забавным. Веселые времена…

– Весело было таскать меня по всей горе за хвост? – уточнил Ху Фэйцинь. – Или макать меня мордой в бочку с водой?

– Ты мне это уже припоминал четверть часа назад, – услужливо напомнил Ху Вэй. – Прояви фантазию.

Ху Фэйцинь такого желания не изъявил. Но Ху Вэй не унимался. «А помнишь?» было любимой лисьей игрой.

– Скажи же, весело было, когда ты пытался сгрызть дерево и застрял?

Ху Фэйцинь невольно прихватил щёку ладонью. Это была досадная случайность, а он тогда едва не лишился клыка. Он ещё помнил скрежещущий звук напильника и насколько это было болезненно. Уж точно, воспоминания не из приятных!

– Я не грыз дерево, – поджал губы Ху Фэйцинь.

– Но застрял же? – весело возразил Ху Вэй и загнул палец. – А пилюли твои «благоуханные» помнишь?

Ху Фэйцинь помнил, ещё как!

– Такое забудешь… – пробормотал он.

– А как ты мышковать учился, помнишь? – не унимался Ху Вэй. – Установил лисий рекорд по разбиванию морды об землю… и количеству не пойманных мышей.

Ху Фэйцинь машинально потрогал нос. Видимо, бывшим бессмертным мастерам не дано овладеть искусством мышкования, потому что он так толком и не выучился, как это правильно делать.

– Всё равно я не люблю мышатину, – отмахнулся Ху Фэйцинь.

– А уж я-то как люблю! – раздалось скрипучее старческое кряхтение где-то у них под ногами.

Оба лиса отпрыгнули в разные стороны и взъерошились. Голос этот до того напомнил им распутную старуху из карты, что обоих передёрнуло. Старческие голоса все похожи один на другой.

Из земли высунулись две костлявые руки, цапнули воздух, словно хотели найти, за что уцепиться. Нашёлся чахлый кустик чертополоха, руки вцепились в него, и вслед за ними из земли вытянулось несуразно длинное тело и ещё шесть конечностей, из которых две напоминали ноги, а всё остальное, пожалуй, руки, а глаз так и вовсе было восемь.

«Что-то мне это напоминает», – подумал Ху Фэйцинь и прихватил подбородок пальцами. Но Ху Вэй вспомнил первым:

– Многоглазая!

– И впрямь, она, – потрясённо сказал Ху Фэйцинь. Но Многоглазая, которую он помнил, была жирной, а эта разве только костями не гремела.

– И как тебе удалось выжить в той резне? – удивился Ху Вэй.

Паучиха снисходительно усмехнулась и показала ему кончик ногтя:

– Я и в такую щель забьюсь.

Когда небесные молнии обрушились на Хулишань, Многоглазая превратилась в паука и спряталась под землю, чтобы переждать опасность, а потом выбралась и отправилась искать счастья в другие края.

– Понятно тогда, почему ты так отощала, – сказал Ху Вэй. – Пауки – домоседы, а тут пришлось шататься по округе… И как тебя сюда занесло?

– Ветром, – кратко, но ёмко ответила Многоглазая.

Она бродила по миру, нигде надолго не задерживаясь: люди слишком расплодились, укрыться негде, а сидеть в углу пауком и ловить мух – фи, какая гадость! Она предпочитала мышей и крыс, но самые жирные водились только в человеческих посёлках.

– И вот тогда я додумалась притвориться человеком, – сказала Многоглазая. – У меня своя лавка. Наткала полотна и продаю. Полстолицы в моей одежде ходит! А на выручку покупаю себе отборных крыс, сговорилась с крысоловами: связку монет за связку крыс.

Предприимчивости паучихи можно было только позавидовать.

Как оказалось, Многоглазая почуяла знакомые запахи и приползла посмотреть, кто из старых знакомцев объявился в столице, но выползти сразу из земли не решилась: слишком много чужих людей и нелюдей вокруг – потому поджидала подходящего момента, когда лисы останутся одни. Всегда приятно перекинуться парой словечек с теми, у кого с нею общее прошлое.

Многоглазая оглядела обоих лисов, покачала головой и сказала:

– Вон в какие люди выбились, а раньше с голым задом разгуливали, пока я им одежду не нашила.

Ху Фэйцинь кашлянул и слегка покраснел.

– Я с голым задом не разгуливал, – сказал Ху Вэй. – Зад у меня пушистый. Это у обезьяны зад голый, не путай. Лисам вообще одежда не полагается.

– Даже лисы не должны забывать о приличиях.

– Приличия? – ухмыльнулся Ху Вэй. – Никогда не слышал.

– Кто бы сомневался… – пробормотал Ху Фэйцинь себе под нос.

[886] Незадачливый алхимик

Лис-с-горы проснулся, послушал-послушал и ядовито процедил:

– Прямо-таки музыка для ушей!

Но разбудила его, конечно же, вовсе не музыка, и даже не пение птиц за окном – Недопёска тошнило где-то в углу страдальческим «бу-э-э»: при этом он ещё откашливался, отплёвывался и утробно рыгал.

– Вечно чем-то давится! – проворчал Лис-с-горы и запустил в чернобурку подголовником. – Чем ты на этот раз подавился, Недопёсок?

Лиса могла подавиться чем угодно, даже собственной шерстью. Недопёсок обычно давился, когда слишком торопился что-то съесть, или болтал во время еды, или всё вместе.

– Пи… лю… ля… ши… сю… на… – выдавил Недопёсок, ко всему прочему начиная ещё и икать, так что теперь выходило уже не «бу-э-э», а «бу-и-и».

– Что, опять? – поразился Лис-с-горы.

Куцехвост варил пилюли с завидным постоянством, съедал их и нередко ими тоже давился, а остатки неизменно подъедал Недопёсок. И пилюли эти были настолько гадостные, что попросту застревали в глотке. Лису-с-горы уже несколько раз приходилось поднимать незадачливого алхимика за хвост и трясти, чтобы пилюля проскочила в нужном направлении.

Недопёсок обычно справлялся сам, но в этот раз решил подъесть припрятанную на чёрный день пилюлю, которую слисил