Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

8

Спустя несколько сезонов умерла Хриплая, которая казалась старой ещё в моём детстве. После давней болезни её голос остался грубым и сиплым, одна кисть плохо сгибалась после старой травмы, а на дальних переходах она всё чаще выбирала путь короче, даже если корм там был хуже. Хриплая не позволяла отнимать у себя пищу, но редко вмешивалась в детские игры и терпела, когда малыши перебирали её шерсть, опирались на неё во время возни или устраивались слишком близко.

В последний сезон она стала заметно меньше есть. Несколько дней держалась рядом с основной группой, потом начала отставать, а однажды утром не поднялась со знакомого места. Родня подходила, трогала тело, нюхала и постепенно расходилась. К полудню рядом остались только две взрослые самки и я.

Когда остальные отошли от тела Хриплой, я решил подготовить её череп для следующего знака Счастью. Ждать, пока тело очистят падальщики, означало зависеть от того, где останутся кости и удастся ли потом найти подходящий череп. Я отделил голову, перенёс к воде и начал работу. Нож оставался у пирамидки Счастья, поэтому мягкие ткани приходилось срезать несколькими хорошими сколами, меняя их по мере затупления. Изнутри приходилось вынимать остатки мозга небольшими порциями, потом отходить к воде, промывать пальцы и возвращаться к работе. Оставить всё как есть означало сохранить запах и пищу для любого животного, которое найдёт пирамидку раньше Счастья.

После промывки я устроил небольшой костёр и долго обжигал череп над углями и у края пламени, постоянно поворачивая его, чтобы жар проходил по всей поверхности, но кость не начинала разрушаться. Время от времени я вынимал череп, счищал обугленные остатки тканей и возвращал к огню. Некоторые участки почернели, внутри перестало оставаться что-либо съедобное, а запах заметно ослабел.

Глазастая долго наблюдала за работой и один раз протянула руку к черепу; я показал привычное «не трогай», и она не стала спорить. Валун подошёл позже, понюхал кость и ушёл к еде. Окружающих интересовали запах, огонь и необычный предмет; зачем я возился с мёртвой головой столько времени, они понять не могли.

Через несколько дней группа оказалась возле сухого каменистого выступа, хорошо заметного с обычного маршрута. Дождевая вода стекала в стороне, поэтому сложенные здесь камни имели больше шансов пережить сильные ливни. Я задержался, подобрал подходящие обломки и сложил знакомую пирамидку, немного изменив верхний ряд, чтобы подготовленный череп Хриплой лежал устойчиво. Затем отошёл, проверил знак с двух направлений и вернулся к группе, снова поправив на ходу перевязь с повреждённым черепом, который когда-то оставила Счастье.

9

Первые признаки старости проявились на привычных маршрутах. Подъём, который раньше проходил без остановки, начал требовать передышки. После долгого дня кисти медленнее восстанавливались, а на холодных утренних переходах один палец некоторое время плохо сгибался. Некоторые зубы начали болеть после твёрдой пищи и заставляли жевать другой стороной.

Щёлк и Глазастая к тому времени давно стали взрослыми. Щёлк всё ещё предпочитал тяжёлую работу и по привычке выбирал ударник почти на глаз, но теперь часто попадал достаточно хорошо с первого или второго раза. Глазастая стала лучше всех в группе находить подходящую поверхность на незнакомом камне. Иногда рядом с ней сидели подростки и повторяли удары, причём я уже не имел к этому никакого отношения.

Навык всё ещё держался ненадёжно: после неудачного сезона часть группы могла уйти в другое место, хороший каменный участок становился недоступным, один способ забывался, другой упрощался до случайного разбивания. Я слишком часто видел, как полезное действие сохранялось у нескольких родственников и исчезало уже у следующего поколения, чтобы считать нынешний результат устойчивым.

Однажды я пришёл к месту разделки позже остальных и увидел возле Глазастой два свежих скола, которых утром там не было. Молодой родственник сидел рядом и повторял движения Щёлка, а Глазастая передала ему удачный ударник и дождалась следующей попытки. Я остался в стороне, пока молодой неудачно ударил, повернул камень после короткого жеста Глазастой и попробовал ещё раз; впервые за эту жизнь мне действительно нечего было им показывать.

Старые воспоминания всё чаще не совпадали с тем, что я видел вокруг. На дальнем переходе я однажды остановился возле открытой полосы и несколько минут пытался понять, почему место кажется незнакомым. Только потом вспомнил, что много жизней назад здесь была влажная ложбина с древесной полосой, вдоль которой группа могла идти почти не выходя на солнце. Теперь остались трава, редкий кустарник и сухое понижение, в котором вода задерживалась только после сильных дождей.

Вечером я рассказал об этом черепу. Счастье в моём воображении спросила, зачем мы вообще продолжаем узнавать места, если они всё равно меняются. Я показал, что иначе не нашёл бы её пирамидку. В воображаемом ответе Счастье указала на найденную мной пирамидку и на этом сочла вопрос исчерпанным.

Я раздражённо показал, что собеседница опять говорит ровно то, что удобно мне, и заставил её возразить уже так, как сам отвечать не хотел. Пальцы на одном редком жесте дважды заняли неправильное положение; я остановился, восстановил движение по памяти и повторил всю фразу сначала, не заменяя трудный участок коротким знаком. Потом рассказал о Щёлке, о детёныше, который сегодня разбил палец, о старом кормовом месте и о том, стоит ли идти к дальней каменистой гряде. На каждый вопрос придумывал несколько ответов, чтобы Счастье в моей голове не соглашалась со мной автоматически. Несколько следующих гряд не дали ничего, кроме обычных трещин и каменных осыпей, а затем поиски снова растянулись на годы.

10

К месту моей последней пирамидки группа давно не возвращалась, а первая, где я оставил обсидиановый нож, лежала ещё дальше. Я не знал, сохранился ли нож наверху, нашла ли его Счастье, растащили ли камни животные или за прошедшие десятилетия вода успела изменить даже защищённую расщелину. Проверять один и тот же знак постоянно не имело смысла: если Счастье придёт, она либо оставит ответ, либо унесёт вещь; если не придёт, мои визиты ничего не изменят.

Поэтому поиск снова состоял из привычных мелочей. Если попадалась хорошая сухая ниша, я заглядывал внутрь; необычно правильная кучка камней на выступе заставляла подойти ближе, а старый череп в защищённом месте становился поводом проверить окружающую площадку. За долгие годы большинство таких остановок заканчивалось ничем.

В тот день я шёл медленно даже для старого тела. Каменистый участок поднимался над более мягкой низиной несколькими трещиноватыми уступами. Родня двигалась ниже, где путь был проще, а я отклонился к