Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

подтягивал ногу к груди и пытался совместить положение пальцев стопы с движением кисти. Большой палец ноги не заменял человеческий большой палец руки, амплитуда движений была другой, а часть тонких различий приходилось передавать углом всей стопы. Но смысл знаков я знал заранее, поэтому мне требовалась не идеальная копия, а достаточно устойчивая система, чтобы память не начала упрощать язык сама.

Годы практики сделали левую ногу необычно полезной. Я мог удерживать пальцами тонкую ветку, прижимать волокно, поворачивать небольшой камень и поднимать стопу значительно выше, чем большинство родни. При ходьбе это почти не проявлялось, зато в спокойной работе нога всё чаще заменяла мне недостающую руку.

Брат довольно быстро нашёл в моих упражнениях развлечение. Стоило мне поднять стопу и начать последовательность знаков, как он принимался повторять движения правой рукой или ногой. Он не понимал ни одного сложного значения, поэтому копировал внешнюю форму: я касался пальцами виска — он касался своего; я показывал движение назад, связанное с прошлым, — он делал его шире и смотрел на меня; я обозначал вопрос — он повторял знакомое выражение лица и ждал реакции.

Поначалу я пытался прогнать его руку. Это только делало игру интереснее. Потом перестал реагировать, и брат стал передразнивать реже, хотя полностью привычка не исчезла. Иногда он неожиданно повторял жест, который не видел несколько дней, и я ловил себя на мысли, что рядом находится существо, способное запоминать форму довольно сложных движений, но не способное понять, зачем я связываю их в длинные последовательности.

Я разговаривал сам с собой каждый день. Я спрашивал, где Счастье, сам отвечал, что не знаю, а затем повторял прошлое и будущее, отрицание, сомнение, причину, условие, наши личные знаки и те конструкции, которые использовались редко. Иногда брат сидел спокойно, а иногда встревал в середину и заставлял начинать фразу заново.

Поиски продолжались и между нынешней жизнью и предыдущей. В одном из прежних тел я нашёл остатки пирамидки в сухой трещине далеко к северу. Несколько нижних камней ещё держались, верх давно рассыпался, а черепа не осталось. По способу укладки место могло быть нашим, но доказать это было невозможно. Я не знал, построила ли её Счастье, я сам в другой жизни или вообще кто-то случайно сложил камни так, что спустя века мне захотелось увидеть знакомый знак.

В нынешнем теле поиски пока не дали ничего, поэтому первую собственную пирамидку я решил построить рано, как только стал достаточно силён, чтобы перетаскивать плоские камни. Подходящий череп принадлежал пожилому самцу, погибшему после болезни. Родня перестала интересоваться телом задолго до того, как я начал работу. Я очистил то, что мог, каменным краем, высушил кость и развёл небольшой огонь, чтобы закончить подготовку.

Огонь вокруг уже никого особенно не поражал. В прошлых жизнях я много раз добывал его, переносил тление, показывал отдельные действия и снова терял традицию вместе с собственной смертью. Нынешняя родня знала, что возле меня иногда появляется жар, что им можно обжечь деревянное остриё или отпугнуть часть животных, но сама эта технология всё ещё держалась на нескольких особях, прежде всего на мне. Готовить пищу никто не требовал, греться в здешнем климате обычно было незачем, поэтому огонь не давал группе ежедневной причины осваивать всю цепочку его получения и сохранения.

Для брата он в тот день был просто новым ярким предметом. Пока я придерживал череп левой рукой и ногой, он наклонил свою голову к углям. Я заметил движение правого плеча слишком поздно. Его пальцы быстро схватили небольшой красный кусок, который выглядел почти безобидно под тонким слоем серого пепла.

Брат успел удержать уголёк меньше секунды. Правая кисть дёрнулась, уголь полетел в сторону, общий корпус резко рванул назад и опрокинул меня вместе с черепом. Я не чувствовал жжения в его ладони так, как чувствовал бы ожог своей руки, но видел кожу, услышал крик возле самого уха и сразу понял, что повреждение серьёзное.

Несколько дней он почти не пользовался правой кистью. Пальцы опухли, на ладони появились пузыри, затем кожа начала сходить. Мне приходилось чистить повреждение своей рукой, пока брат отдёргивал её и сердился на боль. Он заживил ожог, но возле огня после этого изменился навсегда.

Стоило появиться открытому пламени, правая половина напрягалась. Искра заставляла его отшатнуться раньше, чем он понимал, куда она летит. Если мне требовалось держать общий корпус близко к жару, правая нога упиралась в землю и пыталась увеличить расстояние. Со временем брат научился терпеть тлеющие угли, однако пламя продолжало действовать на него сильнее любого моего убеждения.

Первую пирамидку мы всё-таки закончили. Я таскал камни левой рукой, придерживал их стопой и несколько раз заставлял брата помочь правой рукой, когда плита была слишком тяжёлой. Он не видел в сооружении никакого смысла и регулярно пытался уйти раньше, чем я заканчивал очередной ряд. В конце концов на устойчивом основании появился подготовленный череп. Я проверил его положение, отступил настолько, насколько позволил брат, и запомнил место.

Ответа в следующие годы не появилось, и я продолжал оставлять собственные знаки там, где они имели шанс сохраниться.

3

Ландшафт вокруг Ломекви я узнавал не по отдельным деревьям и руслам. Они менялись слишком быстро. Знакомым оставалось сочетание дальних возвышенностей, направления стока и широких понижений, в которых вода в разных жизнях вела себя по-разному.

Когда-то здесь было озеро, и я помнил его достаточно хорошо, чтобы нынешняя местность первое время казалась неправильной. В ранних жизнях вода занимала широкое пространство, берег уходил далеко в стороны, мелководные участки тянулись между зарослями, а некоторые маршруты приходилось строить вдоль влажной кромки. Потом в следующих воплощениях берег начал отступать. Не за сезон и не за одну жизнь. Сначала обмелели знакомые заливы. Затем части мелководья отделились, заросли растительностью и превратились в участки, через которые уже можно было пройти. В других местах вода оставалась дольше, но даже там берег через десятки жизней оказывался не там, где я его помнил.

Я видел достаточно промежуточных состояний, чтобы не воспринимать исчезновение озера как событие одного дня. В одной жизни вода ещё была важнейшей частью местности. В другой от прежнего берега оставались отдельные влажные низины. Потом родился снова и обнаружил, что знакомое открытое пространство сменилось речной системой, пойменными участками и протоками.

К нынешнему времени старое озеро существовало только в моей памяти.

Местность всё равно оставалась богатой. Вдоль воды росли деревья и кусты, между ними открывались травянистые участки, в пойме было достаточно корней, плодов, побегов и мелкой живности. После паводков на