Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Левая рука слушалась меня. Правая сжимала шерсть матери сама. Когда я попробовал одновременно пошевелить обеими стопами, левая согнулась, а правая в тот же момент резко выпрямилась и толкнула нас в живот матери.

Мать вздрогнула и прижала обоих крепче. Её интересовали не мои медицинские выводы, а то, что новорождённые дышат и пытаются держаться. После таких родов это было достаточно хорошей новостью.

Следующие недели показали ещё одну удачу. У каждого из нас нормально работало дыхание, оба могли глотать, пища не возвращалась обратно, общее тело росло без очевидного отказа внутренних органов. Я не мог знать, сколько у нас сердец и как именно соединены сосуды, но прошлый опыт подсказывал, что самые тяжёлые варианты такого сращения обычно не оставляют времени на подобные наблюдения. Через месяц мы всё ещё были живы, а ещё через месяц ничего принципиально не изменилось.

Я впервые начал допускать, что на этот раз придётся действительно жить.

Брат относился к нашему устройству спокойнее. Другого тела он не знал и не мог сравнить его ни с чем. Если правая рука хотела схватить шерсть матери, она тянулась и хватала. Если ему было неудобно лежать, он начинал выворачивать правую половину корпуса, не заботясь о том, что моя левая шея в этот момент упирается в землю. Первые месяцы я несколько раз просыпался от того, что он пытался перевернуться и тащил меня за собой.

К ползанию мы подошли с ещё худшими результатами. Я ставил левую ладонь, переносил вес и ждал движения правой. Брат мог решить, что найденный рядом лист интереснее пути вперёд, и тогда наша правая рука уходила в сторону. Если он первым замечал мать, происходило обратное: правая половина рвалась к ней, пока я ещё пытался понять, зачем тело внезапно поползло.

Падали мы часто, но серьёзных травм не получали. Детское тело было лёгким, а большую часть времени взрослые держали нас рядом. Через несколько месяцев появилась полезная закономерность: перед тем как брат переносил вес на правую руку, его плечо напрягалось чуть иначе; перед шагом менялось положение таза; желание повернуть направо выдавалось ещё до самого движения. Он, видимо, научился читать мою половину примерно так же. Мы не стали единым существом, зато перестали каждый раз договариваться после того, как уже упали.

С ходьбой всё оказалось сложнее, потому что левая нога могла сделать правильный шаг, но без своевременной правой тело разворачивало. Брат несколько раз начинал идти слишком быстро, и тогда мне приходилось почти бежать своей половиной, чтобы не рухнуть. Постепенно мы выровняли темп. Через несколько лет со стороны наше движение, наверное, уже казалось нормальным для тела такой формы: две головы смотрели куда хотели, зато ноги почти всегда работали согласованно.

Согласованная ходьба решила только одну часть проблемы. Спать одновременно мы не обязаны были. Есть хотелось не всегда в одно время. Мне могло понадобиться рассмотреть камень слева, а брат в ту же секунду видел справа самку с плодом и уводил корпус к ней. Иногда он чесал своё ухо правой рукой и локтем бил меня по подбородку. Иногда я пользовался левой рукой слишком близко к его лицу и получал ответный толчок. Мы росли как братья, которым даже на несколько шагов невозможно разойтись после ссоры.

Отдельным источником раздражения оказался груминг: самки почему-то охотнее садились справа. Они перебирали шерсть у его шеи, на правом плече и руке, выискивали сор, раздвигали пальцами волосы на спине и почти всегда задерживались на его половине дольше. Я первое время пытался объяснить это случайностью. Потом заметил, что одна и та же взрослая самка, обходя нас сзади, несколько раз подряд начинала с меня, но через минуту всё равно смещалась к брату.

Он при этом закрывал глаза и сидел совершенно довольный. Если самка добиралась до моей шеи, я старался не двигаться, однако брат вскоре подавался к ней правым плечом, и пальцы уходили следом. Однажды я специально толкнул его левой рукой, когда он в третий раз за несколько минут перетянул груминг на себя. Брат огрызнулся, самка прекратила работу и ушла к другому взрослому. В результате без груминга остались оба, но мне всё равно стало легче.

Причину я так и не выяснил. Возможно, брат лучше отвечал на привычные сигналы, спокойнее сидел или просто нравился самкам больше. Последнее объяснение бесило сильнее остальных именно потому, что проверить его было невозможно.

К тому времени меня уже несколько раз посещала другая мысль. Если эта жизнь окажется слишком неудобной, ничто не мешает закончить её раньше и получить новое тело. Я умирал тысячи раз, иногда значительно менее приятно, и смерть давно перестала казаться окончательной угрозой. Впервые я попробовал решить проблему ещё подростком, когда оказался возле высокого обрыва над каменистым руслом. Достаточно было шагнуть вперёд так, чтобы не успеть зацепиться левой рукой.

Брат увидел край раньше, чем я закончил движение. Правая нога упёрлась, рука схватилась за корень, из его горла вырвался такой крик, что обернулись ближайшие взрослые. Я потянул нас вперёд, он рванул назад, и через несколько секунд рядом уже стояла мать, совершенно не понимая, почему два её выросших сына сцепились сами с собой у края обрыва.

Вторая попытка закончилась ещё быстрее. Третью брат сорвал, когда правой рукой выбил у меня из пальцев острый камень. Он не понимал, чего я добиваюсь. Ему было достаточно видеть опасность для общего тела, после чего собственный страх и инстинкт самосохранения включались раньше моих расчётов.

После нескольких неудач я оставил эту затею. Оказалось, что даже умереть в нынешнем теле можно только вдвоём, а брат на это соглашаться не собирался.

2

К языку со Счастьем я вернулся, когда левая кисть стала достаточно точной для сложных жестов. За прошедшие жизни я повторял его постоянно. После нашей встречи в далёком прошлом слишком многое уже успело исчезнуть из человеческой памяти, и я не собирался позволить тому же случиться с единственным языком, на котором мог нормально поговорить с человеком, если снова найду её.

Одной руки для прежнего языка не хватало. Часть знаков можно было упростить, часть передать последовательностью, но некоторые конструкции держались на одновременном положении обеих кистей. Первое время я пытался использовать правую руку брата. Он позволял взять её за запястье, пока не понимал, что я собираюсь заставить его пальцы принять бессмысленное для него положение, после чего вырывался и начинал заниматься своим делом.

Выходом стала левая стопа, которую пришлось превратить в замену второй руке. Сначала это выглядело нелепо даже для меня. Я садился,