Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Чужие. Мои. Наши.

Женщина, которой я помогал выносить детей из пылающего дома за год до Академии. Она улыбалась мне виновато, так, как улыбаются живые, у которых кончились слова. Парень, который остался у Московского разлома, из-за меня и моего света. Учитель из Подмосковья, который погиб так быстро, что у меня не было шанса даже рассердиться — только вернуться и закрыть ему глаза. Мама. Папа. И я — опять — с дубиной, и опять — с кровью, и теперь на лице у меня — улыбка. Не хищная. Просто… уставшая.

— Назад, — сказал кто-то внутри нас. Это не был голос лабиринта. Это был наш собственный шёпот. — Дальше нельзя.

Я сглотнул. Стало сухо, хотя воздух был мокрым. Мост дышал едва заметно, как если бы только что что-то тяжёлое прошагало по нему до нас — и остановилось.

— Идём, — сказал я. — Не оглядываясь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Слева и справа тени тянулись к нам, но не касались. Они показывали. Они предлагали: смотри, вспоминай, выбирай. Они знали, что мы истощены, что энергетические структуры опустошены. Они знали, куда нажимать. И поэтому я перестал делать самое основное — перестал отвечать. Я позволил им говорить. Пусть гул прокатывается внутри, пусть показывает кино. Пока ноги помнят, что такое вперёд, мир имеет право на свои беседы.

Ольга выдохнула зло, коротко, но уверенно. Настя прижала к груди кристалл, и свет у неё стал ровнее, как будто сам концентратор понял: сейчас от его спокойствия зависит, останемся ли мы людьми. Кир сзади перестал шутить и стал тише тени. Дыхание едва слышно, шаги — бесшумны. Я почувствовал, как в мою левую кисть вцепилась его правая — не хватка, а касание, на миг, как у ребёнка: «я здесь». Я тоже здесь.

Ветер снова набежал и прижался к нам лицом. Он пах озоном и железом, как перед дождём на вокзале. Он пытался укусить. Мы подставили ему плечи и пошли дальше.

Мост начал приподниматься, почти незаметно. Поднявшись на полшага, он стал шире — ещё ладонь. На ощупь — надёжнее. Я не поверил. Лабиринт был щедр только для того, чтобы отобрать с процентами. Но мы приняли этот подарок, потому что психология походов проста: на каменном ребре упрямство ценится выше подозрительности.

Внизу вспыхнула ещё одна молния. На миг мы все стали чёрными силуэтами на фоне белого рассвета. На миг весь мир стёрся до линий: мост — линия, мы — линии, тени — пятна. И мне стало смешно ещё раз. Кто-то действительно решает судьбу, рисуя по чёрному стеклу мелом, а потом смахивает ладонью. Мы просто должны успеть пройти до того, как пальцы коснутся доски.

— Кирилл, — снова сказала мама. И это был уже не лабиринт. Это были просто нервы, перемешанные с воздухом и голодом. Я кивнул ей — не в пропасть, в себя, — и сделал ещё шаг.

Краем глаза я заметил, как у Ольги дрогнула голень — судорога. Я остановился. Она выругалась сквозь зубы, не громко, и перехватила трос карабина другой рукой.

— Сколько ещё? — спросила она, не называя меня по имени.

— Полста шагов, — сказал я. Я не считал. Я знал. Так бывает: тело само рисует карту.

— Тогда расскажи что-нибудь смешное, — сказала Ольга.

— Встретимся на другой стороне, — сказал я. — И я попробую.

Она усмехнулась, очень коротко, и мы двинулись дальше.

Свет у Насти чуть поднялся, высветив полоску моста шире. Кир поджал локоть с ожогом к корпусу — так меньше выворачивало плечо при качке. Я поправил ремень меча. Камень под ногами был теперь шершавее, как будто мы вышли из стеклянной зоны в песчаную. А потом — внезапно — оказался мокрым. Не мокрым от дождя — от конденсата. Сырость выступила, как пот на коже.

— Осторожно, — сказал я. — Переход.

Мы перестроили шаг: короче, ниже, ближе к камню. Прикосновение подошвы к мосту стало почти лаской — аккуратным, бережным движением, как если бы мы не шли, а гладили поверхность. Внизу из-за пара поднялась ещё одна тень. Она была выше остальных и толще, как дым от мокрых веток. Внутри неё, в центре, было светлее, чем вокруг, и там, в этом «окне», я снова увидел своё лицо. И понял, что улыбаюсь не уставшей улыбкой. Я улыбался, как человек, который дошёл до половины и не собирается умирать на середине.

— Дальше, — сказал я себе. — Дальше, блин.

Мост наконец пошёл на спад. Полоса камня расширилась ещё на ладонь, бортик вернулся — сначала на мгновение, небольшим выступом, потом — уверенно, по щиколотку. Ветер ослаб. Уши снова начали слышать что-то помимо собственного сердца. Внизу звуки отступили. Пропасть устала. Или просто отвернулась.

Мы вышли из тягучего места, как выходят из воды. С последним шагом на сушу я почувствовал, как отцепляются от ног тяжелые водоросли — липкие, вонючие сомнения, которые цеплялись за нас всю дорогу. Я ступил на площадку с той стороны — такую же, как и с этой: шершавый камень, низкий борт, сквозняк. И только тогда понял, что ладони у меня в крови: ногти врезались в кожу так сильно, что оставили полукруги.

— Я больше никогда не буду смеяться над узкими тропами в сказках, — сказал Кир, отпуская карабин. Голос у него дрожал, но глаза были живые — с огнём, который он не пытался пока зажечь вовне. — Там хоть финал известен заранее.

Ольга присела на корточки и упёрлась лбом в колени. Не от слабости — чтобы снять спазм ногах. Настя стояла, прижав кристалл к груди обеими ладонями, и свет её впервые за долгое время не дрожал — ровный, тёплый, человеческий.

Я обернулся. Мост позади выглядел так, будто его никогда не было: тонкая, едва заметная линия, которую глаза тут же забывают. Внизу всё ещё что-то шевелилось, но мы уже не были частью этого шевеления. Мы были по эту сторону. Пока.

Я вдохнул. Воздух пах камнем и железом. Пах победой — крошечной, никому не нужной, кроме нас четверых. Пах тем, что можно назвать