Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

— Кирилл, — повторил тот же голос, ближе. Я видел — не глазами, а внутренним ухом — профиль, который не спутаешь: мягкая складка у губ, тёмные волосы, собранные в пучок, россыпь бесхитростных морщин у глаз. — Ты же обещал. Не уходи.

— Оля? — тихо позвала Настя.

— Тс-с, — отозвался Кир. Он тоже слышал. Или своё.

Я сделал ещё один шаг. И теперь услышал то, чего боялся больше всяких мостов: голос, который по-прежнему мог разрезать мне грудь одним словом.

— Вернись домой, — сказал отец Ольги. Холодно, без эмоций. — Ты не Хованская, раз уж щит твой не может сдержать удары слабых тварей. Стань кем-нибудь, кто не позорит род. Вернись — подпишем бумаги.

Ольга будто бы и не вздрогнула, но я почувствовал, как в руку, сжавшую мой ремень, ударила нервная дрожь. Шаг — ещё шаг. Голос её отца прошёл через нас, как ледяной столб: не касаясь, сжигая.

— Это не он, — сказал я. — Это всё проделки лабиринта.

— А если я хочу, чтобы это был он? — спросила она негромко. Без истерики. Просто поранилась о память. — Чтобы всё оказалось так просто, как подпись на бумаге.

— Тогда подожди, пока дойдём, — сказал я. — И подпишешь, если останемся живы.

Ветер ударил справа. Настя пошатнулась и на мгновение прижалась к моей спине. Её свет подрагивал, как огонь свечи в сквозняке. Я слышал, как Кир сзади выругался шёпотом — на себя, на мост, на этот чёртов воздух. Он всё ещё шёл, но тяжёлая, тянущая боль от ожога рвалась в голос.

Пропасть снизу зашипела. Я не придумал этому звуку другого слова. Она зашипела, как масляная сковорода, на которую вылили воду. Из белого тумана поднялось нечто: колонна тени, в которой бледно поблёскивали крошечные, будто стеклянные глаза. Она протянулась к мосту, остановилась в двух метрах от нас, и в дрожащей её поверхности, как в тёмном зеркале, мелькнули лица. Сначала чужие. Потом знакомые. Кирины — с устремленным в бесконечность взглядом. Настины — слезящиеся, упрямые. Ольгины — острые, с дыханием, которое по-настоящему, впервые, сорвалось с ритма. Я увидел своё. И мне стало нехорошо.

— Не смотри, — сказал я. — Это не зеркало. Это хищник. Он копирует, чтобы приблизиться, чтобы запутать.

Я протянул руку, без огня, просто ладонью, и коснулся воздуха между нами и тенью — так же, как раньше я давил стеной воздуха. На этот раз ничего не вышло. Там не было плоскости, которую можно «уплотнить». Только липкая пустота. Ловушка, в которую легко попасть. Рефлекс не сработал — и слава богам. Иначе я бы сам упёрся в ничего и потерял равновесие.

Мы прошли. Шаг. Ещё один. Тень скользнула вдоль моста, как змея — вдоль сапога, и исчезла вниз. Когти по стеклу. По камню — тонкий звук, который сводит зубы. Я поймал себя на том, что смеюсь. Тихо, беззвучно, в груди. Лабиринт решил вытащить на поверхность всё, чего я боюсь. Старый приём. Опасный. Эффективный.

— Кирилл, — сказала мама. На этот раз рядом. Слева. — Ну пожалуйста.

— Прости, — сказал я не ей. И шагнул.

Где-то за спиной глухо коротко чертыхнулся Кир — задержался на полступни, карабин натянулся и вернул его в линию. Ольга стиснула зубы так, что я это услышал. Настя дышала неглубоко, чуть слышно, словно боялась стронуть воздух.

Впереди мост слегка изогнулся влево. Перил не было. Бортика тоже. Только тонкая линия камня и ветер. Я почувствовал, как мышцы в ступнях превращаются в стальные канаты. Вспомнил, как мы бежали от «Роя», когда стены стремились нас прижать, и понял: сейчас проще. Там время толкало нас в спину; здесь время вязло, как мёд. Здесь можно успевать выжить, несмотря на страх.

Левее из тьмы на миг высветилась молния — длинная, как струна. Свет ударил по глазам, и я увидел… не пропасть. Двор. Скамейку под липой. Конверт в руке, жёлтый, плотный, хрустящий. И на конверте — печать с гербом императорской канцелярии. Я видел себя — там, где меня никогда не было. Видел, как я открываю письмо и читаю: «Дорогой Кирилл…» Я видел, как разворачивается жизнь, в которой мне не нужно сражаться за каждый метр с тенями. Жизнь, где мосты — каменные, широкие, с перилами.

— Хитро, — сказал я вслух. — Но не сегодня.

Эта жизнь, как и тень, съехала вниз, назад, в котёл пропасти. На её место встала другая картинка. Более честная и более ядовитая. Я — с дубиной огра в руках, ещё в первом зале. Кровь на лице, на пальцах. И выражение. То самое, из-за которого Настя потом боялась смотреть мне в глаза. И голос — не мамин, не отцовский. Мой. «Тебе нравится», — сказал он. И это было похоже на правду. А правду труднее отгонять.

— Нравится, — сказал я себе. — Когда мы остаёмся живы. Всё остальное отложим.

Слева шорох — Ольга сбилась на полшага. Я застыл, позволяя ей выровняться. Она смотрела вперёд, как в прицел, и казалась собранней, чем я видел её за последние часы. Однако голос в пропасти, подражающий её отцу, нашёл способ ударить точно.

— Смотри на меня, — сказал я ей мягче, чем хотел. — На спину. Не туда.

— Вижу, — отрезала она. И добавила еле слышно: — Не дай мне упасть.

— Не дам, — сказал я.

Мост стал шире — или мне так показалось. Три ладони вместо двух. Ветер сменил тон, перебрался с резкого на низкий. Из глубины донёсся стон — не человеческий и не звериный, просто звук камня, который работает. Пропасть, казалось, устала нас пугать. Или готовила что-то ещё.

Мы добрались до середины пролёта. Я остановился. Ветер стих. Внизу воцарилась торжественная, неправильная тишина, как перед тем, как оркестр возьмёт первую ноту. Свет у Насти дрогнул — и погас на долю мгновения. За эту долю мгновения я понял, что будет дальше.

Край моста передо мной стал стеклянным — не на вид, на ощущение. Под подошвой исчезла зернистость, ступня поехала, и только сухожилия в щиколотке удержали меня от того, чтобы разложиться на камне как кукла. В ту же секунду