Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Соавтор? И чего же?

– Текстов песен, конечно же. Вы пишете с ним замечательные тексты. Ну знаете.

– Тексты? Какие?

– Хард, фолк, кантри, джаз, рага, любой рок, какой попросят.

– Понятно. Вы ищете Квентина Секли.

Пауза.

– Квентин, говорите? А? Не знаю никаких квентинов.

Одновременно я свирепо прикусил язык и вспомнил этот голос – и то, как он кусался сам.

– Мисс, я не имею никаких дел с Иваром. Я не имею дел и с Квентином Секли, но время от времени, под угрозой расправы, нахожу самые шаткие строчки в его песнях, паркинсоновские.

Снова пауза.

– Мистер Ренгс, а не могли бы вы описать Квентина?

– Могу. Рыжеватая челка до глаз. Похожа на измельченный кожзам «Нагахайд». Некая сутулость, легкий крен. Рост около метра восьмидесяти. Родинка на правой скуле. Вороватость. Пишет тексты для «Знамения». А также…

– Это Ивар. Чтоб меня.

– Тогда и меня заодно. А зачем вам понадобился Квентин?

– Что ж, он должен со мной спать, и мы четко договорились, что это будет в три, и он не явился, и все уже задают вопросы.

– Все. Это сколько?

– Ну, все кто обычно, минимум человек шесть. Они уже час ждут, когда мы начнем, им не нравится просто рассиживаться.

– Кому? И мне интересно, откуда у вас мое имя.

– Ну, Ивар – Квентин – рассказывает, как вы помогаете ему писать. Я знала, что вы преподаете в Сантане, и сейчас я, понятно, нахожусь в UCLA, и позвонила в администрацию UCLA, и у них нашелся телефонный справочник преподавателей Сантаны…

– Вы в UCLA? Это там Квентин должен был, э-э, к вам присоединиться? – Мне вспомнилась синовиальная жидкость. Гитара фламенко на заднем плане. Без ситара.

– Конечно, где мы всегда и это и делаем. Больше нигде не получится, вся аппаратура здесь. Короче, мистер Ренгс, у вас нет мыслей, где он может быть?

– Никаких. Если только он не нашел другое место, где есть аппаратура.

– Это вряд ли, мистер Ренгс, такую машинерию, как здесь, абы где не найдешь. Ладно, если вдруг что узнаете, можете попросить его немедленно связаться с проектом «Сон»? Это очень важно, он сбивает нам весь график.

– Проект «Сон». Обязательно. Сочувствую из-за графика.

Очередная пауза, весьма насыщенная.

– Мистер Ренгс, знаю, это покажется странным, но вы не могли бы сделать одно одолжение?

– Мисс, я понимаю, что вы хотите вернуться в график, это вполне естественно, но меня завтра ждет очень сложная лекция, она касается количества и качества переломанных костей в собрании сочинений Хемингуэя, вы вот знали, например, что в одних только его первых 49 произведениях встречаются 299 случаев физического увечья, из них 15 касаются ног, 5 – рук, 4 – паха…

– Нет, я вот что хочу попросить: вы не могли бы произнести для меня несколько слов? А то я начинаю кое-что вспоминать насчет имени Квентин. Не могли бы вы сделать большое одолжение и просто сказать: «Алло, можете позвать Квентина?»

– Сначала вы сами кое-что скажите. Домогательства до детей. Грязный дегенерат. Вырвать язык. Игольница.

Самая длинная за разговор пауза. Отмеренная эмоциональными выдохами.

– Чтоб меня трижды высекли. Это вы мне тогда звонили.

– А это вы та дама трехсотлетнего возраста.

– После глубокого сна у меня обычно голос, будто мне шестьсот. Понимаете, я так выматываюсь на учебе и вдобавок на проекте, что к ужину выбиваюсь из сил, иногда только принимаю таблетку и заползаю в постель. Вау, вы уж простите, что так грубо с вами разговаривала, мистер Ренгс. Я ж понятия не имела, кто это, вы поймите. К тому же я никогда не слышала о Квентине, я его знаю как Ивара Налида. Ой, ой! Минутку. А откуда у вас в тот вечер был мой номер? С чего вы решили искать его под каким угодно именем у меня?

– У меня было сообщение на автоответчике. Он просил перезвонить и оставил ваш номер.

– Вот это совсем странно, мистер Ренгс. Во-первых, он никогда не был у меня дома, во-вторых, я никогда не давала ему свой номер – хотя знает Бог, он выклянчивал его не раз, но я же его практически не знаю, мы пересекаемся только на проекте и иногда разговариваем о текстах рок-песен, вот и все. Мой номер нигде не указан и друзья его не выдают, они знают, как я ценю свою личную жизнь. Это странность особой категории.

– Да. Скажите-ка, а вы никак не можете ассоциироваться у Квентина с хрустом костяшек, мисс… боюсь, не знаю, как вас зовут.

– Виктория Развоу, мистер Ренгс. Викки. Что-что говорите про костяшки?

– Квентин не может ассоциировать вас с темой хруста костяшек, Викки? Он думал об этом в тот вечер, когда оставил ваш номер.

– Костяшки. Боже. Это безумие из высших эшелонов. Еще и в шляпе-котелке. Если честно, я ни разу не доходила с ним до костяшек – по крайней мере, глубоко. Я практически ничего с ним не обсуждаю, мы только вместе спим. Но какое-то время назад я видела сон о хрустящих костяшках. А возможно, больше одного. Они уже прекратились, но я помню громкие звуки, будто выстрелы пистолетов, и как они пугали чуть ли не до облысения. Но откуда о костяшках узнал Ивар – Квентин? Не из моих снов, это точно, у нас строгие правила – не рассказывать о своих снах. Да уж. А вы не представляете, почему у него два имени, мистер Ренгс?

– Нет, но этот вопрос можно уточнить. Почему в Сантане он учится под одним именем, а в UCLA спит – участвует в проекте «Сон» – под другим?

– Это и впрямь изощренно извращенно, мистер Ренгс. У вас есть какая-нибудь теория?

– Трудно сказать, Викки. Это может быть связано с желанием держать жидкости и кости порознь, у него довольно жесткое отношение к…

– Нет, все. Пора с этим кончать. Это уже десятибалльная ненормальность. Кто-то покопался у меня в мозгах.

– Я вас чем-то расстроил, Викки?

– Жидкости и кости, чтоб меня трижды облили напалмом. Это мотив моих снов. Не могу назвать конкретный сон навскидку, но это всплывает то и дело. Пересказывать содержание снов идет наперекор всем правилам, так откуда он набрался моего сновидческого языка? Если это хранится в моих банках памяти, как он их взломал? Вот честно…

– Если я что-нибудь узнаю, обязательно вам сообщу, Викки, у меня есть ваш номер…

На следующий день после обеда Квентин позвонил мне в дверь. С очередной кипой текстов. Я пригрозил продать все его сочинения ЦРУ, если он не предоставит полное объяснение имени «Ивар Налид». Его объяснение не назвать ни простым, ни, по гамбургскому счету – или какому угодно счету – особенно объясняющим.

Ивар – это не более чем Рави наоборот, в честь Рави Шанкара[109]. А Налид – это