Новые опасные видения - Харлан Эллисон

предполагаемом плавильном котле расплавилось далеко не все. А теперь пришло время подплавить хотя бы разные языки и стили речи.

– Расплавить – это одно дело, а сломать об колено – другое.

– Я же знаю: когда что-то плавится, оно становится жидким, а чтобы что-то сломать, оно должно быть твердым. Опять вы путаете жидкости и кости, завязывайте вы с этим, мистер Ренгс.

– Если не прекратишь донимать шизоидными текстами, Квентин, ты увидишь, как я путаю жидкости и кости, когда я спутаю это минестроне с твоим черепом.

Мы сидели в «Доме Ньокки», жутком итальянском рыгсторане на бульваре Санта-Моника в Голливуде. Заведение было так далеко от подобия кафе или какого-никакого распределителя человеческого питания, что местными ньокки стоило замазывать протекающие краны, а лингвини подавать в лохани. Квентин просил обсудить в его любимом месте питания писательские сложности, которые он считал неохваченными на курсе.

– Мистер Ренгс, вы делаете вид, будто стоите выше нынешнего смешения языков. Но вы только прячетесь за межпоколенческим разрывом.

– Ты не смешиваешь слова, Квентин, а расчленяешь. Рассмотрим твое последнее утверждение. Как можно прятаться за разрывом? Это как сказать: «он замаскировался в вакууме» или «укрылся в некоем объеме пустоты».

– Объем пустоты. Вы же сами подтверждаете, что я прав. Что такое по определению разрыв, как не яма, и что такое яма, как не пустота – без ничего и никого? А если в яме нет никого, то никто тебя и не увидит, так что вполне можно спрятаться.

– Логика, Квентин. Если никого нет, то и прятаться незачем.

– Я вот что имею в виду: людей нет в яме, они стоят по краям.

– В таком случае яма должна быть очень широкой, миль десять, чтобы в ней можно было спрятаться.

– Ну, вы сейчас так закапываетесь, что она будет шириной в десять миль в один миг.

– Какими бы ни были масштабы разрыва, Квентин, нельзя спрятаться за ним – разве что в нем.

– Не могу согласиться, мистер Ренгс. Если дерево падает в лесу и его никто не слышит, есть ли звук падения? Это философия, даже не спорьте. По той же логике, если пользуешься ямой для укрытия и у тебя получается, значит, тебя никто не видит – и кто тогда знает, в яме ты, за ямой или под ямой?

– Когда я в пределах десяти миль от тебя, Квентин, я чувствую себя в бульоне, а не за ним или под ним, – и я имею в виду не это минестроне, которое не бульон, а пойло.

За сабайоном, на вкус больше напоминавшим чистящее средство, Квентин сделал неожиданное заявление. Он сказал:

– «Знамение» интересуются текстом «Мая хина».

Я сказал, что впервые слышу, что он писал посвящение средству против малярии. Он ответил, что сохранил отсылку к стихам про пачку неприятностей, где упоминалось о том, что сэр Эдмунд Хиллари всегда поднимается на вершину. Я сказал:

– Если речь об одном «знамении», глагол должен быть в единственном числе – следи за числами.

Он меня осведомил, что «Знамение», конечно, одно-единственное, но состоит из нескольких людей, это рага-рок группа, не гнушающаяся и фолк-хардом, но в основном по раге, с ситарами и таблами.

Я тогда как раз узнал о моде среди групп называть коллективы нарицательными существительными в единственном числе. Для меня это служило источником беспокойства – как бы это не привело к новому вокабуляру общих существительных: «джефферсоновский самолет» уклонистов, «благодарная мертвечина» тамбуринистов, «щедрая ложка» шизофреников, «ванильный фадж» несовершеннолетних преступников, «холдинговая компания» отчисленных студентов[108]. Теперь же, похоже, приходилось освободить дорогу для новой и еще более тревожной формулировки: «знамение» горлопанов.

– Одного вы не понимаете, – продолжал Квентин, – эта песня выстрелит, и она такая чума.

– Разве что простуда с соплями. Для тех, кто знает, у какой старой песни вы стрельнули музыку, чтобы сделать новую.

– Вы ее знаете.

– Не знаю.

– Вот не надо, вы ее только что назвали.

– Это говорил не я, а мое расовое подсознательное.

– Уж скорее расовое предубеждение – против расы всех младше тридцати. Ладно, посмотрим на ваши предубеждения против текста не на смеси языков. Вот.

Он всучил мне страницу со строчками под всеми углами. Я смог расшифровать только два фрагмента:

допустим, в день днейкогда придет спасительи поведет к солнцу в зенитеего будут звать хошимин —мы пошумим?

И:

если в аду жаркото сколько градусов в раю, хочу знать

– Пять?

– Не могу вдаваться в политические или теологические вопросы на больной желудок, Квентин, – ответил я. – Кажется, в этом сабайоне птомаин.

– Птомаин, – оживился Квентин. – Отличное слово, чтобы поиграть. Наводит на мысли о чумовой песне про туристов в других странах, вроде Израиля. Это сильно. «Иерусалим, дождливо льется птомаин…»

Учитывая все обстоятельства, в том числе резь в животе, это казалось подходящим моментом, чтобы удалиться в мужскую уборную.

Вскоре после такого губительно-чумового ужина – после которого позавидуешь и самым проливным птомаинам Иерусалима,– Квентин спросил, можно ли ему остаться на моем курсе на вторую четверть. Я категорически отказал на том основании, что, хоть он освоил множество, пожалуй, поразительных занятий со словами, ни одно не относится к писательству на английском языке, что является моими двумя сферами знаний. Квентин не упирался. Просто сказал, что мне бы стоило допустить его в мои сферы незнания – вдруг они тогда уменьшатся. Моим ответом было, что сферы незнания у меня в последнее время в дефиците, чтобы так просто с ними расставаться. Он в ответ решил, что тоже не может кое с чем расстаться. Со мной. Когда закончилась четверть, Квентин продолжался. Лишившись меня в кампусе, он чуть ли не ежедневно являлся к моему порогу, и всегда – с пачками текстов. Однажды я предположил, что его песни лучше подойдут птицам (например, тупикам). Он поправил, что The Byrds сами пишут свои тексты, а он работает в основном на «Знамение». Я стал смиряться с тем, что это уготованное лично мне знамение заняло центральное место в моей жизни. В лице Квентина Секли – неустанно и зловеще преисполненного песнями.

Через несколько дней после беседы о костяшках и их звуковых эффектах у меня зазвонил телефон. Девушка на том конце провода спросила:

– Алло, мистер Ренгс? Ивар, случайно, не у вас?

Голос звучал расплывчато, андреналинизующе знакомо. У меня немедленно заныл корень языка.

– Ивар?

– Это же мистер Гордон Ренгс?

– Да, но здесь нет никого по имени Ивар. Я не знаю никого по имени Ивар. Считайте это поводом для гордости, если угодно.

Я цеплял пальцами кончик язык, словно чтобы его выдернуть. Это раздражало в нескольких отношениях: я горжусь тем, что у меня нет тиков; у меня не было причин выдергивать язык; это мешало говорить. Голос девушки вызывал скверные отголоски. Вот что тянуло меня за язык посредством моих пальцев.

– Это какая-то путаница, мистер Ренгс. Вы же мистер Ренгс, который преподает