Новые опасные видения - Харлан Эллисон

сдала бы его полиции за его основную деятельность, которая, учитывая, что он мой друг,– наверняка домогательство к малолетним. Я ответил, что у нее нет оснований считать меня растлителем малолетних, раз те, к кому я домогаюсь по телефону,– это, судя по голосу, трехсотлетние маразматички. Она заявила, что еще в своем уме и понимает, что профессионалы по домогательствам практикуются на любом встречном, когда под рукой нет ребенка, а в чем именно практикуются, она не скажет, потому как она леди. Я ответил, что если она леди, то любая из сестер Габор – фея, и спросил, было ли что-нибудь интересное в последнее время под рукой у нее, намекнув, что этот вопрос можно задать любой представительнице ее пола, которая ложится спать до девяти, леди она или нет. Она сказала, что, доберись до меня, показала бы, что очень хочет заиметь под рукой язык грязного дегенерата – чтобы вырвать и сделать из него игольницу.

Ну и будет об этом разговоре. Я воспроизвожу лучшие моменты, чтобы показать, как нынче у всех расшатаны нервы – может, в связи с Вьетнамом. Кипел я не от тона той старой карги, а от типичной безответственности Квентина, оставившего неправильный номер, чтобы на него срочно перезвонили.

Я не позвонил на следующее утро. Выждал до полудня, когда ему приспичит самому. Но когда мое любопытство грозило достигнуть зенита, я таки набрал его домашний номер. И прослушал гудков десять, прежде чем он ответил; казалось, голос его исходит со дна бочки; изо рта с мелассой. Проще говоря, изо рта в бочке мелассы.

– Гордон, ох, мне отчаянно надо выспаться. Можно узнать, в связи с чем звонок?

– С твоим вчерашним звонком. В связи.

Прошло какое-то время.

– Вы с ума сошли. Я вам не звонил.

– Хочешь сказать, у моей службы автоответчика галлюцинации?

– Да там, наверное, просто выдумывают звонки, чтоб вам не казалось, что вас все забыли. Без шуток: там правда сказали, что я звонил?

– И причем произвел такое впечатление, будто это вопрос жизни и смерти. И оставил номер, чтобы перезвонить. Причем неправильный, отчего я подвергся долгим оскорблениям от кого-то, кого даже не знаю.

Минуло еще время.

– Что-то проступает, Гордон. Зм-м. Помню, звонил в больницу «Седарс оф Лебанон», жм-м, да, и еще в справочную службу «ЛА Таймс». Но вам – не-а.

– Воспроизведем обстоятельства. Где ты был?

– Дома у друзей рядом с каньоном Лорел – я о них рассказывал, «Знамение». Тут может быть релевантно то, что мы угасились в хлам, в третий раз, и у меня такое ощущение, что я еще не отошел. Мы и правда классно расслабились на траве.

– Как я понимаю, речь не о полянке.

– Может, о парке «Лесная поляна». Где я, кажется, все еще и нахожусь, и слышу, как приближаются бальзамировщики, позвякивая шприцами. Гордон, я буду у вас в большом долгу, который готов перевести в деньги, значительную сумму, если вы прекратите свой допрос третьей степени и дадите мне доспать. Вы такой из себя степенный, когда ведете допросы.

Я не даю людям спать, установив, что в ходе вечерней социализации они звонили и в «Седарс», и в «Таймс». Особенно узнав, что в их мышлении нахожусь в одном ряду с большой больницей и первостепенным ежедневным изданием.

– Уж я прослежу, чтобы ты расслабился на траве, Квентин, причем в вечном покое, если сейчас же все не прояснишь. Зачем ты звонил в больницу и газету?

– Понимаете… А. Ну точно. Из-за хруста костяшек.

– Ну разумеется.

– Понимаете, мы сидели, слушали пластинки, и тут стали хрустеть костяшками, сначала я, потом остальные. Сначала в ритм с музыкой, потом нет. Потом кто-то спросил, отчего хрустят костяшки. Мы вступили в дискуссию. Страшная это тема для дискуссии, скажу я вам, Гордон. Чем больше мы в нее углублялись, тем больше понимали, что не такие уж мы головастые. Костяшки – больше часть человека, чем, скажем, Жан-Поль Сартр. Мы знаем о Сартре все, что только можно, и ни черта – о собственных костяшках, которые слышим всю свою жизнь. Если я сейчас не засну, у меня зубы выпадут. Почему хрустят костяшки, Гордон?

– Распространенная причина, Квентин, – выгибание пальцев.

– Я знаю, что делать, чтобы они хрустели, но мой вопрос – почему. Понимаете, мы призадумались – и поняли, что ничего не знаем о механизмах. Мы запаниковали. Как когда впервые узнаешь без всяких предупреждений, что твое сердце – ужасно шумный орган. Возникает чувство, будто в тебя вторглись вражеские пришельцы. И тут кто-то сказал: а позвоним в «Седарс», попросим к телефону штатного врача, он опишет нам профессиональную точку зрения. Там никто не стал говорить – а еще зовутся общественной больницей. Если б они действительно заботились об общественности, разве не в их интересах предотвращать панику? Сами знаете, к чему в наши времена приводит бесконтрольная паника, когда распространится.

– И ты позвонил в справку «Таймс».

– Гордон, общественность имеет право знать, а долг газеты – давать ответы. В «Таймсе» начали острить. Говорят – проспитесь, а когда проснетесь, из башки вся дурь выветрится – и насчет пальцев, и буквальная. Подобные насмешки – лишь убежище невежды.

– И тогда ты позвонил мне.

– Да?

– Ты уж лучше вспоминай, пока я не сделал из твоих костяшек ливерную колбасу. – Тут мне пришло в голову, что надо было сказать «костяшечную колбасу», но тогда было не до формальностей. – Живо, соображай.

– Посмотрим. Хн-н-н. Не угрожайте моим костяшкам, Гордон, я этого очень не люблю. Но ведь и правда случилось что-то еще. Посмотрим. Фм-м, начинаю вспоминать, я перепугался до смерти, весь употел. Кто-то сказал: «Gnothi seauton». Я ответил – для меня эта все равно что греческая грамота. Кто-то ответил: да, это на греческом, «Познай самого себя». Кто-то сказал, что мудрость древнегреческих философов сводится к фразе «Познай самого себя», а если не знаешь даже, что хрустит в костяшках, то что ты вообще можешь знать о себе. Кто-то сказал, раз не могут помочь врачи и газетчики и раз философы тоже пытались познать самих себя, давайте позвоним какому-нибудь философу. Кто-то сказал: Сартр – философ, но он не написал ни единой глубокой строчки о костяшках. Кто-то сказал: Сартр – не пример, экзистенциалисты изучают отчуждение, поэтому вполне естественно, что его больше интересовали переломы, чем стыки. Кто-то сказал: в телефонном справочнике не отмечено, кто философ, а кто нет, даже в рубрике «Самопомощь». Вот, так все и случилось. А, ну точно. Я вставил, что знаю философа, пожилого человека, который думает про всякое и довольно глубоко заглядывал во все человеческие фазы. Кто-то сказал: ну, блин, звони ему тогда, и, видать, тогда-то я и позвонил, Гордон. Это уже не так важно. Думаю, может подождать. Важнее, чтобы