Дубликат - Леонид Жилеев

ей всё равно, приду я или нет? В общем-то, в её характере, но какая мне разница? Или ей трудно выражать эмоции? Знаю, что трудно, и когда прорывает, то очень болезненно для неё выходит. А вот цветы — те пришлись ко двору. Виду, правда, не показала, но явно понравились. И похоже, это вообще первые цветы в её жизни; жаль только, что этой жизни осталась неделя. Ну, значит, первые цветы в её фантомной жизни. Я, правда, ещё тешу себя слабенькой надеждой, что жизнь наша не фантомная, что мы все здесь настоящие, просто попавшие в какое-то непонятное место, откуда нельзя выйти и где жизнь замкнута в двухнедельной петле. У них хоть в двухнедельной, а у меня — всего в семидневной, но, правда, у меня зато память сохраняется. Не знаю вот только, сохраняющаяся память — благословение это или проклятие.

Ульяна на меня обиделась. Буркнула что-то, не вставая с кровати, и демонстративно отвернулась лицом к стене. Даже ужинать с нами не стала.

— Ну и как тебе первый день в лагере? Неужели всё так плохо? Ходишь тут с кислой мордой: «Я всё знаю, я всё видел, я очень стар и очень мудр!» Рассказывай! А то должок отрабатывать заставлю!

Господи, что за должок-то?

— Рассказывать? Ну, слушай: во-первых, наблюдал растерянную Алису — она хотела на меня посмотреть, но меня не оказалось на месте, я пошёл другим путём. Во-вторых, наблюдал Алису на сцене, которой…

Стоп. А ведь они все меня побаиваются. Едва я начинаю вести себя нестандартно, как у них в глазах мелькает страх. Испуг в глазах у Мику, когда я шагнул к ней навстречу; испуг в глазах у Слави, когда она обнаружила меня перед домиком вожатой, сидящим в шезлонге; испуг у Алисы, причём трижды: когда она потеряла меня на перекрёстке у клубов, когда я на сцене заговорил о ставках в споре и когда я попросил передать Ульянке, что та переигрывает — третий раз, получается, она испугалась за Ульянку. Вот Ульянка — та меня не боялась, или в силу возраста и характера, или хорошо прятала свой страх. Занятная барышня: ужина лишился я, а обижается она. Вечером проверю на Лене — прости меня, Лена, не хочу тебя пугать, но ты крепче, чем показываешь, ты справишься, — и на вожатой. А вот о причинах этого страха мне расскажут, если захотят, конечно, только Мику и ДваЧе. Лена бы рассказала лучше — у ней и склонность к самоанализу есть, но Лена уйдёт в себя; Славя не сознается самой себе в этих страхах; Ольга не сознается мне — вожатой не положено пугаться пионеров. Страх — при том что в сценарий заложена их симпатия ко мне с перспективой дальнейшего развития симпатии во что-то большее. Откуда страх-то?

— Ты заснул?!

— Нет, я задумался. О человеческих отношениях.

Ульянка подаёт голос:

— С таким занудой и тормозом не может быть никаких отношений.

— Ульяна Ракетовна, вот между нами — точно никаких. Если так случится, что мы окажемся в одной постели, между нами будет лежать пионерский значок, я тебе обещаю!

— Думай, что говоришь! — Алиса небольно, но довольно ощутимо бьёт меня по губам. — Она же ребёнок ещё!

— Ничего, это сейчас ей года три-четыре, а уже лет через пятнадцать она наконец достигнет совершеннолетия, это недолго.

Ульяна опять подаёт голос, и голос этот дрожит от обиды:

— Ты ещё и дурак! А мне в сентябре четырнадцать исполнится!

А когда он наступит, этот сентябрь? Набираю воздуха для посыла и сдуваюсь… Стоп! Я-то с чего завёлся?

— Рад за тебя. Алиса, прости меня: ты меня пригласила, да ещё и накормила, а я тут ругаться начал. Пойду я, пока до битья посуды дело не дошло. Да, и спасибо тебе огромное, конечно.

Как ни жаль, но девочку-ракету, кажется, придётся оставить за скобками. Она хороший человечек, и у нас всегда были неплохие отношения, но, видимо, не в этом цикле и не в этом лагере. Пионер ещё сказал бы, что нельзя ботов называть людьми, что отношения с ботом — это бред собачий. А по мне так они люди, ну или я сам бот, а все мы — репликанты. Интересно, как в них происходит борьба между личностью и маской, между собственной волей и сценарием?

Алиса, оказывается, увязалась провожать меня. Идём длинной дорогой: сначала до перекрёстка к кружку кибернетики, а оттуда сворачиваем направо, к Генде. Опять идём молча, опять идём порознь; правда, что-то теперь есть между нами — какая-то тень доверия. Алиса сейчас, кажется, повернулась ко мне своим вторым лицом — дай бог, так и останется, я совсем не хочу тратить силы на войну с аборигенами, мне бы оглядеться и подумать.

— Прости за Ульяну. Она обычно не умеет долго дуться, а тут почему-то взъелась на тебя.

— Ну, я тоже хорош. Не надо было задирать ребёнка, а я ей, наверное, на больную мозоль наступил, когда про возраст заговорил.

Или, может, это у Ульяны испуг так проявляется? Спросить или нет про их страх передо мной? Нет, наверное: мне не настолько доверяют, чтобы открыться.

— Тебе говорили, что ты странный?

— В этом лагере ещё нет.

Но если я уже странный, то моя просьба репутации не испортит.

— Алис, раз уж я странный, то можно тебя попросить об одной вещи?

Алиса с любопытством смотрит на меня: сейчас Семён какую-нибудь глупость скажет. Ну, в принципе, так и есть.

— Запомни, пожалуйста, сегодняшний день от момента нашего знакомства. Даже раньше — от того момента, как ты решила на меня посмотреть. А я за день до отъезда спрошу тебя кое о чём. Мне нужно себя проверить.

— П-ф-ф-ф. Ну, хорошо, но ты точно странный.

— Ничего, я не буйный и для окружающих безопасен.

— Ладно, до завтра.

— Ага, пока.

Расстаёмся перед площадью, на границе освещённого пространства. Алиса уходит, я слышу только шелест её шагов — странно, но здесь почти никто не носит туфли на каблуках, только Мику, доктор и Ольга. Ищу глазами Лену: вон она, вторая лавочка от дальнего правого угла площади — традиционная лавочка Лены. Меня не видит, но, наверное, чувствует моё присутствие. Лена вообще очень тонко чувствует, не чета мне. Подойти? Но о чём с ней говорить — не хвалить же книгу? Я, кстати, так и не прочёл «Унесённые ветром», и всё, что я знаю оттуда, — это «Я подумаю об этом завтра». Лена поднимает голову и смотрит в моём направлении. Видеть меня из света в темноту она