Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

— Ну и морда, — авторитетно констатирует птица. — Хватит на двоих.

— Это — навигатор, — буднично поясняет хранитель. — Он не станет вмешиваться в испытания. Зато ворчит, когда ты идёшь не туда. Иногда — случайно — заводит в тупик. Чисто из любви к искусству. Ты всё равно будешь винить меня, поэтому сразу — пожалуйста.

— Случайно, — попугай обиженно распушается. — Я всегда… ну, почти всегда… веду к светлой стороне. Просто двуногие не умеют летать, только ползать. Это мешает. Юродивые. Что с них взять?

— Если переживёт до конца, сварю из него суп, — бурчу я машинально.

— Вот! — торжествует птица. — Это правильный старт отношений. Я — помогаю, ты — угрожаешь. Сплочённость группы — высший балл! Никакой благодарности!

Я поднимаюсь. Стул тихо скрипит, как будто вздыхает. Хранитель остаётся сидеть, ладонь его легко лежит на краю стола. В его позе — ни вызова, ни участия. Он просто есть. И мне — почему-то — от этого спокойнее.

— Ещё вопрос, — говорю, задерживаясь на шаг. — Если я приду не к тому, к чему «должен»?

— Тогда это будет твой выход, — отвечает он без пафоса. — Не тот, который задуман, — тот, который ты выберешь сам. Я не архитектор твоей дороги, Абсолют. Я всего лишь следящий за освещением.

Он слегка поднимает два пальца — как жест «в добрый путь». Лампы на миг вспыхивают ярче, и салун — раз — смещается в сторону. Как декорация, которую увозят с площадки. Ветер возвращается. Запах табака растворяется, остаётся каменная пыль и дальний рокот.

Я стою на пороге — там, где барные доски без шва становятся влажным камнем. Попугай впивается когтями в плечо, пробует клювом ремень рюкзака, комментирует:

— Слева скучно, справа страшно, прямо — красиво и смертельно. Как по мне — направо. Там хотя бы будет весело.

— И ловушки, — напоминаю.

— В ловушки попадают те, кто не слушает мудрых проводников. — невозмутимо отвечает он.

Я усмехаюсь, поправляю ремни, проверяю рукоять клинка. Мир снова тяжелеет, но уже не давит. Лёгкая, нелепая птица на плече — как крошечный противовес. Тишина перестаёт быть пустотой, становится пространством перед шагом.

Я делаю этот шаг. Камень тихо звенит, где-то в глубине. И новая темнота принимает меня — не с ненавистью. Скорее, с вниманием. Как игрока, который ждёт следующую карту.

Пустой коридор тянулся, как кишка каменного зверя — прямой, без поворотов, с редкими шрамами трещин по стенам. Воздух здесь был сухой, будто его давно прогнали сквозь решето. Каждый мой шаг отдавался глухо, а эхо возвращалось ленивое, словно и оно устало.

— Слишком медлительный, — в третий раз за минуту сообщил попугай, сидящий у меня на плече. Он клюнул в воздух, будто ловя невидимую мушку. — Двуногие всегда медлительные. Если бы у тебя были крылья, мы бы уже давно пролетели три таких тоннеля.

— А если бы у тебя был язык поменьше, я бы хоть раз за пять минут услышал тишину, — буркнул я, смахивая каплю пота со лба.

Птица возмущённо зашуршала крыльями, распушилась так, что едва не соскользнула мне на руку.

— Болтлив? Это я-то болтлив? — пафосно вытянул шею попугай. — Это называется мудрое сопровождение! Великий проводник обязан говорить, а жалкий двуногий обязан слушать. Особенно если двуногий добровольно засунул свою голову в кузнечный горн.

— В какой ещё горн? — хмыкнул я, боковым зрением отмечая новую трещину в стене, тянущуюся вверх, будто кто-то вонзил сюда коготь.

— В этот, — клювом птица ткнула в темноту впереди. — Лабиринт же. Разве это не горн? Смотришь вокруг — искры, молот, удары судьбы. А ты, двуногий, сам сюда влез и теперь удивляешься, что жарко.

— Отличная философия, — сказал я сухо. — Только проводники обычно показывают дорогу, а не читают лекции.

— Я показываю, — возмутился попугай, хлопнув крыльями. — Вон, прямо иди. Всё просто. Не сворачивай. И думай, как не сгореть.

— С тобой точно не соскучишься, — вздохнул я и поправил ремни рюкзака.

Эхо моего голоса разошлось по тоннелю и заглохло. В груди сидело странное чувство: этот путь мог тянуться часами или оборваться в любую секунду, открыв новую ловушку. А на плече, вместо молчаливого бремени, болтался пёстрый комок сарказма и самомнения, уверенный, что он — важнее всего на свете.

И всё же с ним шаги были не такими тяжёлыми. Даже если я половину времени представлял, как жарю его на вертеле.

Холодный камень под ногами дрожал, будто сам тоннель ждал исхода. Из тени выступала фигура, сначала бесформенная, вязкая, а потом черты обострились, как будто кто-то вытянул их из сырой глины. Пасть, усеянная клыками, распахнулась первой. Следом — вытянутый череп, налитые жёлтым глаза с тонкими, как щели, зрачками. Тело собиралось кусками: широкие плечи, обтянутые толстой, чешуйчатой кожей, руки с когтями вместо пальцев, мощный хвост, царапающий камень. Передо мной стоял крокодил, но не зверь с болот, а человекоподобный кошмар, прямая, гибкая туша, созданная чтобы давить и разрывать.

— О-о-о! — попугай радостно взвизгнул и взмыл под потолок, хлопая крыльями. — Вот это подарок! Сейчас моего двуногого сожрут, и я свободен! Полечу по своим делам, а его косточки пусть здесь греют камни!

Я перехватил меч, прижимая локоть к корпусу. Крокодил шагнул вперёд. Двигался он медленно, но в каждом шаге было столько уверенной тяжести, что камень под ногами откликался глухим басом. Он был хищником, который знает: добыча не уйдёт.

И правда — первый бросок оказался невообразимо быстрым. Он будто сжал всё тело в пружину, а потом выстрелил, пасть щёлкнула в сантиметре от моей головы. Я едва успел уйти в сторону, воздух засвистел у виска, а за спиной раздался треск: камень, куда ударили челюсти, осыпался крошкой.

— Ха-ха! Видел? Чуть башку не откусил! — попугай метался над головой, перекрикивая гул боя. — Двуногий, не тормози, а то я не успею крылья сложить!

Я сделал выпад, нацелившись под руку твари. Лезвие скользнуло по серой коже, оставив лишь светлую полосу. Ни крови, ни ранения. Чешуя оказалась слишком крепка. Крокодил даже