Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

которые тщетно обрушивал на Киру Соя, захлёбываясь кровью под своей надломанной маской. Здесь даже танцевать было негде – ни сцены, ни маломальского свободного от осколков и завалов пространства, – и потому Кёко забралась прямо на стол.

Аояги перерезала путь чёрному окровавленному лису, пытавшемуся до неё добраться, и ради того, чтобы хоть немного его задержать, потеряла руку: та отломилась от плеча с хрустом, с каким отламывается ветвь. Жертва, однако, была напрасной, ибо Кёко, толком ничего не видя из-под всклоченных волос, успела сделать лишь несколько движений. Несомненно, они причинили Кире боль, сравнимую разве что с той, в которой умерла ныне припорошенная снегом Маё. Потому он о Кёко и вспомнил. Потому и взревел так неистово и ударил по стенам храма хвостами, отчего стол под ногами Кёко разломился. Затем что-то хлопнуло её по спине, но не толкнуло, а, наоборот, притянуло назад. Боль, ужалившая следом под рёбра, была свирепой – туда до основания погрузились лисьи когти.

Кагура-судзу упал и ударился об пол. Его звон стал последним, что Кёко услышала, когда её кагура закончился и все мечты оборвались.

Никто не кричал её имя. Она сама звала себя и пыталась раздуть угасающее сознание, точно высечь искры на промокшей хворостине: «Держись, Кёко! Пытайся бороться, Кёко!» Но борьба та слабой выходила и нелепой. Как насекомое, нанизанное на спицу, Кёко брыкалась и дёргалась, пыталась соскочить, но только глубже, кажется, насаживалась. Дышать стало невозможно, в лёгких булькнуло, и вместо воздуха Кёко выдохнула кровь. Во рту не осталось другого вкуса, кроме железа, и Кира, как следует дав ей пропитаться им, только тогда поднёс её ко рту. Пасть его раскрылась, и на Кёко, всего в несколько сунов от лица, уставились охристые глаза с узкими зрачками. Ноги и руки её больше не слушались, повисли по бокам, и кое-как Кёко лишь отвернула в сторону голову, но один из хвостов обвился вокруг шеи, утопив всё лицо в чёрном лоснящемся меху, и насильно повернул её назад.

– Не понимаю, кто ты, – проурчал над ней Кира. – Может быть, смогу понять, когда попробую.

«И вправду чудо, дар самих богов – молоко кудана… Всё один в один прямо как приснилось».

Кёко подумала об этом с поразительной лёгкостью, скорее с удивлением, чем со страхом. Когда Кира вонзился ей в солнечное сплетение, боль была похожа на обжигающую вспышку, точно Кёко бросили в огонь. Это придало ей сил, но не было в том ничего хорошего, ведь так всегда бывает перед смертью. Тяжело больные тоже всегда вдруг встают на ноги, говорят и улыбаются, прежде чем лечь обратно и почить. И всё же руки Кёко заколотили по ощеренной, окровавленной морде, ногти попытались дотянуться до глаз и выдавить их в сотый раз. Ногами же она пнула Киру под горло. Кровь текла так обильно, что Кёко стала мокрой и скользкой. Визжала она безостановочно и пронзительно, потому что вот эта – вот эта самая – боль была на сон совсем непохожей. Не было ничего реальнее и сильнее её, ничего, что Кёко бы познала лучше. И, веря, что она готова отталкивать смерть до скончания времён, Кёко в какой-то момент сдалась и добровольно распахнула для неё объятия, только бы всё закончилось.

Не будет возрождения дома Хакуро и младших сестёр, которых она отведёт в чужой дом с приданым. Не будет гордой улыбки на лице дедушки, который – фантазировала всегда Кёко – точно нашёл бы на это ки, если бы услыхал обо всех её подвигах. Точно так же не будет оммёдо и мононоке, записанных в семейную книгу под её именем. И ученицы рядом с лисьим учителем больше не будет тоже.

«Я старалась, мама, дедушка… Я так старалась, честно».

– Очнись же ты! Она сейчас умрёт!

– Дикий лис! Дикий лис, прошу!

– Котёночка… Джун-сама…

Разные голоса смешались в кучу, но один голос был громче всех:

– Идзанами-но микото, Идзанами-но микото! Если ты слышишь меня, если жива в тебе хоть капля любви ко мне, неомрачённой моими деяниями, если ты всё ещё моя мать, как мать ты ещё восьми миллионам, то, прошу, обрати на меня свой взор.

Свадебные фонари горели, но для Кёко в храме всё угасло. Мороз даже свет оборачивал в пар, прямо как дыхание, но Кёко его больше не чувствовала и сама почти не дышала. Она видела только проблески голодной лисьей морды, обрамлённой угольной шерстью, что сплошь в её собственной крови, но зато слышала всё и даже больше. Странник, по-прежнему стоящий на коленях, лихорадочно и хрипло шептал. Он молился, и Кёко была рада так умирать – под его баюкающий голос и со знанием, что он здесь, так или иначе.

– Идзанами-но микото! Услышь меня и исполни мою великую просьбу, первую с начала времён и последнюю до их окончания. Идзанами-но микото, я должен превратиться сейчас… Прямо сейчас! Позволь мне!

Губы Кёко дрогнули, но их залила кровь, и мысль – «Уходи! Уходи же, дурак! Ты не справишься с Кирой!» – не отозвалась вслух ни единым звуком. Вместо неё заговорил кто-то другой; кто-то, кто не был Соей, рубящим нагинатой хвосты, или Мио, бормочущей что-то об императрице и снова проваливающейся в небытие. Голос женский, но не такой, как если бы он принадлежал человеку, ёкаю с равнины Насу или вообще этому миру. Его даже не трогало пещерное эхо, и звучал он у Кёко где-то в самой голове:

«Ты ещё не изгнал тысяча триста шестьдесят шесть мононоке».

– Я знаю, я знаю, я…

«И семь лет ещё не прошло».

– Я знаю!

«Таков закон. Ты можешь обращаться раз в семь лет, и ты истратил свою попытку в доме, что назван в честь любви и любовь же продаёт».

– Знаю!

«Тогда о чём именно ты меня просишь?»

– Об исключении. Позволь обратиться ещё раз, раньше срока, и лиши меня шкуры ещё на четырнадцать лет. Хочешь, изгоню семь десятков мононоке в придачу? Что хочешь сделаю и отдам… Только дай мне её спасти!

А затем тишина. Кёко решила, что больше уже ничего не услышит, потому что и лисью морду на ней, грызущую рёбра и пробирающуюся под них языком, тоже сокрыла тьма. Кёко старалась дышать, сосредоточиться на том, как её растерзанная грудь поднимается и опускается, невзирая на раскалённую боль, и, возможно, только этот нежный, чистый голос помог ей вытерпеть. Кёко не знала своей настоящей матери, но чувствовала себя так, будто та несёт её в темноту в своих объятиях.

«Семь десятков мононоке взамен? А если я скажу, что плата – ещё