Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Я пыталась, – всхлипнула Маё надрывно, но обращалась она вовсе не к Кёко и не к Страннику. Сутулые плечи под белоснежным – ритуальным – кимоно мелко дрожали, кончик носа и щёки порозовели от щиплющего их мороза и слёз, когда она потянулась к Кире, превосходящему её в росте на целую голову, обнимающему по-отечески нежно и так же нежно по спине поглаживающему. – Я так старалась отрастить хотя бы ещё один хвостик! Я так не хотела тебя разочаровывать…

– Ты меня не разочаровала. – Кира обхватил длинными пальцами круглое, припухлое личико, которое должно было стать красивым, точёным и миловидным уже через пару лет. – Ты сделала именно то, что от тебя требовалось. Ты позволила мне заботиться о тебе, любить тебя и вырастить, как свою… Этого мне более чем достаточно. Ты ведь всё ради меня сделаешь, не так ли? Всю себя, если потребуется, отдашь?

– Кира… Конечно! Конечно, братец…

Его ласковые слова сопровождались трепетом крыльев, вдруг приподнявшихся, и тем, как незаметно спустилась его рука с её щеки к тонюсеньким хрупким рёбрам. Никто ничего не успел сделать, даже осмыслить произошедшее. Мононоке Тамамо вдруг издал рёв скорее волчий, чем какой-либо ещё, и напал на Сою, добровольно насадившись на его нагинату грудью, чтоб пресечь взмах и не позволить пронзить Киру со спины. Кёко же исключительно по дурости своей промедлила, а Странник… Она не знала, что со Странником. Он успел только выкрикнуть: «Соя, синтай!», а уже в следующее мгновение будто перестал сам себе принадлежать. Замерев, смотрел, как плохое становится ужасным, а ужасное – кошмаром наяву, который каждого из них будет преследовать ещё очень много лет.

Алый шёлк натянулся и разошёлся. То, что Кёко всё это время принимала за журавлиные крылья, ими и было, но – как и всё остальное в Кире – подло украденными и незаконно присвоенными. Должно быть, он снял их с настоящего старейшины – предельно осторожно и аккуратно, надо признать, потому что ни одно перо не выглядело повреждённым. Только толстые неровные стежки чёрной нитью, крепящиеся прямо к коже, выдавали грубую работу. Но без них крылья бы не стали полноценным продолжением его тела; не поднимались тогда, когда Кира поднимал руки, и не хлопали, когда он хотел ими хлопнуть. Вот и сейчас они расправились, на сей раз будто сами по себе, и на мгновение скрыли от всех присутствующих и Киру, и Маё, а когда опустились…

Перья осыпались и разлетелись во все стороны, обнажая угольно-чёрный мех, сбитый в клочья от того, как долго его скрывали. Андоны, подвешенные на стенах, затряслись, и несколько из них угасли. Точно так же угасли глаза Маё, когда отросшие когти Киры, подобные чёрному ониксу, из которого были сделаны алтари, пробили её грудную клетку.

Он вытащил её сердце наружу в сжатом кулаке: маленькое, как у крольчонка, и ещё колотящееся от боли. Кровь затекла под обрывок такого же красного шёлкового рукава и побежала по девичьему белому кимоно, до последней нитки пропитала его, прежде чем под ноги Маё закапать. Она упала почти мгновенно, просто завалилась вбок, когда Кира её отпустил, даже не удосужившись придержать. Раздался глухой удар о землю, медные волосы разметались и укрыли её застывшее лицо, которому было суждено остаться детским.

Кира поднял её сердце ко рту и вгрызся в кусок багряной плоти, завершая жертвоприношение.

– Вы оба ошиблись, – проурчал новый Дикий лис с окровавленным лицом, что уже удлинилось, поросло таким же лоснящимся мехом, как всё остальное, стремительно растущее в размерах. – Мы с Маё делили все украденные сердца на двоих. Не потому, что я правда пытался её возвысить, заставить отрастить хвосты раньше положенного срока на тот случай, если их не смогу отрастить я. Нет, просто так мы становились ещё ближе, а мой пир – сытнее. Моя последняя, долгожданная, собственноручно приготовленная трапеза… Друг из Эдзо не соврал, сказал абсолютную правду! Сердце воспитанницы… Сердце самой преданной и любимой, того, кого ты растил годами… Оно намного – намного! – сильнее всех прочих сердец, смертных и бессмертных.

– Ивару! – закричала Кёко.

Только это она и успела сделать, когда девять хвостов раскрылись веером за спиной Киры и один из них сгрёб её, а затем едва не размозжил об стену. Некогда изящный, утончённый юноша, чья красота была сравнима разве что с чистым горным хрусталём, за считаные секунды обратился в громадного зверя. Ничего от цуру в нём не осталось – вероломный ногицунэ даже его в самом себе пожрал. Такому и в императорском дворце было бы тесно, не говоря уже о пещерном храме. Тот заходил ходуном, ажурные фонари запрыгали, с потолка посыпались мелкие камешки, и один из сводов треснул, разломился, едва не похоронив под обломками Кёко, которую Аояги только-только вытащила из-под лисьего хвоста.

– Ивару! Очнись, Ивару!

– Приди в себя! – закричал Соя. – Идиот!

Странник стоял там же, где и до этого, – у первого ряда ныне пустых дзабутонов напротив церемониального стола и тела лисьей полукровки с вырванным сердцем, лежащей под ним, – а затем рухнул на колени и обхватил руками голову. Стеклянная крошка от цукумогами вперемешку с каменной пылью покрыла разводами пурпурное кимоно, а кровь, ореолом растёкшаяся вокруг Маё и скопившаяся у коленей Странника, запачкала хакама. Его рот открывался и закрывался в тяжёлом дыхании, как у человека, который тонет и идёт ко дну. Все звали его и кричали – даже Юкиши и лисьи духи, – но никому, кроме него самого, не хватило бы сил напомнить себе, что он вовсе не там, не в Эдзо, где всё случилось впервые. Прошлое повторилось.

И всё же это не его прошлое. А у его ног в окровавленном одеянии – вовсе никакая не Фуса.

– Я же сказала, что дважды этот трюк не сработает!

Мио, которую Кёко всего миг назад видела возле тории, прикованной к ним заговорённым ошейником, вдруг оказалась прямо у Киры под мордой. Улыбнулась так хитро, как только может улыбаться демоническая кошка, которой нельзя доверять, даже когда она притворяется побеждённой. Пасть её раскрылась, с кончика по-змеиному раздвоенного языка сорвались несколько плюющихся искрами угольков – не иначе как колдовство, заранее подготовленное, – и прижгли ошейник. Кира её раза в три больше был, а может, и в четыре, но, как только ошейник затлел и треснул пополам, Мио прыгнула, вцепилась прямо ему в морду – метила не иначе как в глаза, – и кошачье шипение смешалось с лисьим рёвом.

– Ивару!

Кёко вскрикнула ещё раз, но затем сдалась – «Бесполезно!» – и кинулась к Сое, потому что он бился