Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Дважды один и тот же трюк не сработает! – рыкнула Мио с усмешкой и, вцепившись в ошейник всей пастью прежде, чем он достал до её шеи, перекусила его пополам. – Хм-м?

Однако как он на две половины распался, так и собрался назад, а затем продолжил свой полёт, прилепился к её шее и обогнул её вокруг. Мио взревела, заметалась и, притянутая ошейником к ториям, как магнитом, осталась там брыкаться и визжать.

Кёко едва удержала себя на месте, чтобы не броситься к ней на подмогу.

– Правда думаешь, что я удивилась? – хмыкнула Кёко, снова глянув на Сою. – Я всего лишь позволила обмануть меня сейчас, чтобы не обманули позже, когда будет ещё неудобнее. Он тебе, наверное, короб отдать обещал, если на жертвоприношение меня приведёшь?

– Да не нужен мне короб, – фыркнул он, но при этом нагинату не убрал и от короба, который стоял за его ногами, не отошёл тоже.

– Ах, значит, не устоял перед другой красавицей? – ядовито протянула Кёко, покосившись на Киру. – Ну да, Тамамо нынче и вправду хороша.

– Тамамо? – переспросил Кира, и Кёко пришлось задушить страх и упереться в лезвие нагинаты горлом ещё сильнее, чтобы нормально повернуться. – Ты… О ком сейчас? Обо мне?! Разве я похож на женщину?

И Кира вдруг рассмеялся. Из-за пещерного эха звук вышел таким оглушительным и резким, что все ёкаи, вынужденные снова и снова становиться участниками его безумного обряда, испуганно съёжились. Кёко и сама напряглась, заморгала часто-часто и стала судорожно соображать, где именно она ошиблась. До этой секунды всё складывалось, одна ниточка примыкала к другой и зашивала все бреши, что остались, но самый центр полотна опять порвался. Пальцы Кёко сжались в кулаки, словно она пыталась ухватиться за эти расползающиеся нити и удержать их. Сердце гулко в груди забилось, то самое, что прежде стучало на удивление мерно, будто ей все угрозы были нипочём, риск стать последней жертвой на церемониальном алтаре и то как с гуся вода. Ведь пока ты знаешь правду, ты знаешь и то, как победить.

Но не теперь.

Однажды Кёко уже определила неверно Форму своего врага на свадьбе. И вот опять.

«А ещё у ху-яо есть одно интересное свойство по достижении четырёхсот лет… Перерождаться».

– Ху-яо ведь наверняка может перерождаться как женщиной, так и мужчиной, – прошептала Кёко самой себе, её взгляд забегал от искривлённого лица Киры, продолжавшего смеяться, к рядам ёкаев, часть которых – те, что изначально казались расслабленными и, видимо, поддерживали Киру добровольно, – тоже хихикали и зубоскалили. – Я думала, что раз дух ху-яо покинул камень десять лет назад и раз она смогла изменить облик, как Странник говорил, то ты…

– То я и есть ху-яо? – выдавил из себя Кира, и это было почти так же унизительно – быть обсмеянной ёкаями, – как в тот миг, когда её меч раскололся пополам в Камиуре у всех на глазах. – Смешная кошечка! Я не Тамамо, дура. Это она – Тамамо.

И он поднял руку, указывая на истину столь ужасающую, что даже для правды, которая и так всегда неприглядна, это был перебор.

Кёко рефлекторно перевела взгляд на Маё, но Кира показывал не туда. Тогда она проследила ровно за его рукой, совершенно ничего не понимая… И уставилась на уродливого сикигами, поднявшего к свету ажурных фонарей морду.

– Отпустить… Заставь… Помоги. Освободи.

Кёко расслышала, что дух скулит, только потому что он подошёл вплотную. Запах гнили заполнил нос, и Кёко увидела: этими кривыми швами пришили вовсе не части лисы к Коноэ, а лису к частям Коноэ. Кёко даже представлять себе не хотела, как именно Кира это провернул, как и когда извлёк труп императора из могилы и вернул костям плоть, чтобы с их помощью, пройдя по тем туннелям к основанию камня Тамамо, извлечь и привязать её неуловимый дух к чему-то бренному и ею любимому, а потому несокрушимому. Чтобы она уже точно никуда не делась.

Была ли Тамамо вообще жива в таком случае и что это за сикигами такой – «Как это возможно?!», – Кёко не знала. Но было и без того ясно другое.

Тамамо страдает.

– Я отпущу тебя, – пообещал Кира ей, обошёл Кёко, осыпав её несколькими чёрно-белыми перьями, вылетевшими из его крыльев, и, наклонившись к скулящему сикигами, пригладил на его шее уродливый шов, соединяющий кожу и рыжую шерсть. – Совсем немного осталось, потерпи чуть-чуть.

– Кто же ты такой? – прошептала Кёко. С клинком у горла, без надежды на помощь теперь, когда Мио тоже пленили, и в окружении таких же беспомощных ёкаев она чувствовала, как в её правом, зрячем глазу становилось так же темно и мутно от дурноты, как в левом. Она с трудом сфокусировала взгляд на алом плаще Киры и сгустке того спокойного, фарфорового света, который всегда её завораживал, а теперь вдруг потемнел и медленно угас, наконец-то перестав скрывать и залечивать толстые швы под крыльями, почти такие же, какие были на сикигами. – Ты не Тамамо, но ты никакой и не цуру. Ты…

– Новый Дикий лис. Если ему, конечно, удастся закончить последнее жертвоприношение сегодня, что очень уж навряд ли.

Раздавшийся звон даже мысли Кёко заглушил. Ёкаи, оставшиеся сидеть на дзабутонах, зажали уши и пригнулись под роем двадцати трёх стеклянных мотыльков. Разноцветные, витражные, когда-то всего-навсего игрушки, а теперь – призванное войско, – они захлестнули храм волной и сквозь визг, сквозь панику и попытки Киры закрыться рукавами и колдовством облепили его со всех сторон, покрыли все участки кожи и одежды. А затем лопнули – и потекли, как ртуть, единым слоем на нём застыли, ещё секунду назад жидкие, а теперь – твёрдые, отливающие зеркальным серебром, несокрушимым изнутри. Кира точно в статую обратился, скованный по грудь, и только верхняя часть его крыльев трепыхалась, которая – видела Кёко теперь – на самом деле тоже была плащом.

«Идзанами-но микото, – взмолилась она мысленно. – Спасибо, что услышала мои молитвы».

И что он наконец пришёл.

Пещерный храм будто тем самым, маленьким и речным храмом обернулся, что на вершине камиурских гор, где Кёко встречала первую свою свадьбу. Прямо как там, она огляделась, изучила взглядом толпу и, найдя того, ради кого всё это замышляла, вздохнула с плохо скрываемым облегчением и едва удержала сердце, чтобы оно не выскочило через рёбра из груди. Прямо как там, Странник затесался среди гостей и, восседая позади невозмутимо, неожиданно поднялся во весь рост с ещё одним мотыльком на плече, который и летать-то с трещиной поперёк крыла