Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

у Кёко во время шествия было такое чувство, что Соя смотрит поверх её головы, а не на неё. Так оно и оказалось. Её причёску удерживали искусные заколки, собранные Мио в домах у разных ёкаев, но не было традиционного цунокакуси[109]. Треть всей ненависти Кёко к свадьбе приходилась именно на него, потому что у Кёко от цунокакуси чесался лоб и по швам трещала гордость. Словом, об этой части гардероба не могло идти и речи. К тому же они с Мио и так постарались разодеть их обоих на славу, пока Соя, как надеялась Кёко, занимался всем остальным (или всё же бездельничал).

– Разве ты, как ёкай, не должен рога любить? – ответила она ему, подходя ближе, и тут же бросила резко, хотя он даже ещё не успел ничего сказать: – Если что-то не нравится, можешь подыскать себе другую невесту.

Это с Юроичи Якумото она была невестой покладистой и тихой, чтобы его семья поверила, что она и женой ему такой же будет. С Соей же Кёко тоже притворялась, но по-другому: чтобы ему и в голову не пришло попытаться подчинить её или провести.

– Я и впрямь люблю рога. И когда ими бодаются со мной – тоже.

Соя протянул навстречу руку – не локоть, как положено, – и, взяв её ладонь в свою, привлёк к себе. Кёко невольно задалась вопросом: чувствовали ли холод ёкаи? А чувствовали ли его безликие? Соя льнул к ней так, что она не понимала, её он согреть пытается или себя. Сверху Соя ничего не накинул, но ладони и шершавые от нагинаты пальцы совсем ледяные были, будто прождал он её здесь, под красным зонтом и мигающим бархатистым светом фонарём, весь последний час. Рука его так плотно Кёко обхватила, словно он всю её впитать в себя намеревался, и она почти возмутилась, вспыхнула на щеках под маской, пока не поняла: он что-то там, на её боку, развязывает.

– Ты что делаешь?!

– Это мой свадебный подарок.

Свадебный пояс с птичьим узором упал, едва не распустив весь наряд, но его тут же заменил красно-золотой, увешанный бронзовыми бубенцами, обнял талию Кёко под рёбрами и вернул ей привычное чувство безопасности. Для того чтобы выразить своё уважение как полагается и завязать его – неумело и оттого трогательно, – Соя развернулся к Кёко лицом и, не страшась грязи, травы и снега, перемешанных на земле, опустился перед ней на одно колено.

– Как ты… Где…

– Подарки принимают без всяких вопросов.

Пояс не сохранил ни следа пережитой им истории, но обмороженные руки Сои, выглядывавшие из-под многослойных рукавов, говорили о многом – синюшные укусы свирепого колдовского мороза, как у Кёко. Вопросы тут и не нужны – уже понятно, что добыл он его не иначе как в бою. От этого в груди у Кёко стало тесно, она подняла руки, чтобы, упаси Идзанами, не коснуться Сои – и так слишком близко, интимно и пронизывает до костей, – и отвела взгляд от пепельно-белой макушки, крутящейся где-то у неё под грудью. Соя почти щекой к её животу прислонился, пока переиначивал узлы, меняя один пояс на другой. Затем встал, обошёл её и уже быстро – намного быстрее, чем когда ужимался в неё носом, стоя на коленях, – довершил начатое. За спиной Кёко распустился роскошный пионовидный бант, и от одного этого сделалось так радостно, так спокойно и хорошо, что она и слова не смогла из себя выдавить. Соя всё равно сказал:

– Не за что.

И они двинулись в пещерный храм навстречу мононоке и своей свадьбе.

«Странник… Где же ты? Почему до сих пор не появился? Правильно ли я разгадала то, что ты утаивал и в то же время подбрасывал мне по крупицам? Правильно ли иду сейчас – к правде или же на смерть? Где ты?»

Наряженные Мио в хомонги – и с ней же во главе – лисички и кошечки, которых Кира попросил стать сопровождающими для молодожёнов, испуганно охали от каждого шороха травы и шипели, но поручение исполняли послушно. Продолжали нести свадебные ажурные фонари, пока вокруг становилось всё больше воды – снег таял и тёк узкими извилистыми дорожками – и других ёкаев. Последние всё чаще возникали за деревьями, прокладывая дорогу для их шествия музыкой и танцем. Соя осторожно приподнял зонт, так, чтобы собравшийся на его кромке снег Кёко в лицо не скатился, но чтобы она, медленно ступая с ним рука об руку, тоже могла увидеть церемонию провожания жениха и невесты.

Кто из ёкаев был получеловеком – стал полузверем; кто прежде был полузверем – обернулся зверем целиком, до подушечек лап и кончиков шерсти. Кто-то надел кривую, уродливо расписанную деревянную маску, а кто-то был крив и уродлив сам по себе или же, наоборот, необычайно прекрасен. Ветвистые оленьи рога торчали из соломенных шляп и цеплялись за кленовые ветви; птичьи перья вздымались, как короны, сверкала змеиная чешуя. Праздничные кимоно из парчи – чёрно-зелёные, чёрно-красные, чёрно-белые – сливались с внезапно потемневшим небом и чарами, с древесной корой и с журчащим снегом, что стал рекой. И хотя поблизости не было видно ни сямисэна, ни флейты, ни бивы, именно эти инструменты откуда-то звучали в унисон – и ритмично, слаженно и синхронно танцевали под кроной камфорных деревьев ёкаи.

Дзинь, дзинь, дзинь!

Шаг, шаг, шаг.

Танец на кагуру не был похож. Он даже отдалённо не напоминал ни один из доселе известных Кёко жанров, но зато был один в один как тот, который пыталась танцевать у водопада Маё, прежде чем Кёко взялась её учить. Не помпезный и не артистичный, чтобы назвать его сценическим или сюжетным; не плавный, не гибкий, лишённый кувырков и прыжков – словом, всего того, что сделало бы его хоть сколько-то красивым. Более того, этот танец отчего-то казался Кёко жутким, не страшным, но неестественным в своей асимметрии и повторах. Ёкаи будто движений толком не знали, плясали одно и то же, как марионетки в руках неопытного кукловода. Некоторые говорили, что кагура то или нет, но все танцы – забава для ками. Однако эти пляшущие ёкаи не веселили богов… Они почитали что-то другое. Музыка их не пела, а выла, и Кёко внезапно начало тошнить.

Дзинь-дзинь!

За шумом и суматохой она не сразу заметила, что бубенцы на её поясе тоже звенят, как серебряные монетки, подвешенные на оленьих рогах и остроконечных шляпах.

– Я думала, все жители в домах и норах попрячутся, когда о грядущем обряде изгнания прознают, – прошептала Кёко, почти уткнувшись Сое в плечо, чтобы только он один