Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

чувство, точно песок, унёс ветер. Там, где Странник просто проявлял легкомыслие, Соя был сумасброден, а там, где от него ждали непредсказуемость, он непредсказуемым и был, но в своём извращённом, театральном виде, будто и впрямь воображал себя героем сказки. Вместо того чтобы упорядочить хаос, Соя предпочитал быть его виновником. Его действительно не волновало само оммёдо – Сою волновал только сам Соя и, может быть, чуть-чуть – чужое внимание. Он вовсе не хотел превзойти Странника, как Кёко. Он и заменять его не собирался.

Соя хотел, чтобы ни Странника, ни других вовсе не существовало. Чтобы в целом мире был только он один.

– Хорошо, – процедила Кёко. Решила, что коль он желает возвыситься, то лучше ей находиться в тот момент подле него, чтоб успеть поставить его на место. «Пока Соя не обнажил меч, у меня всё ещё есть шанс». – Что за план?

Острые рога о́ни почти задели её кошачий нос, так низко он наклонился, глядя ниже, чем следовало, куда-то на шею или губы. От маски Сои веяло жаром, будто щёки его полыхали под ней, а сквозь узкую щель вместо рта тянулось тёплое дыхание и низкий смех, в котором он рассыпался независимо от того, что бы Кёко ему ни сказала. Нет, всё-таки было у них со Странником кое-что общее: именно этот их смех и лисья сущность. Только один лисом был по природе, а второй – в душе.

– Выходи за меня замуж, – прошептал Соя.

Ногицунэ и рёбра, вывернутые наизнанку. Кровь, хлещущая сквозь пальцы, как шумящий в скалах водопад. Затхлый, сырой храм и собранный, весь в трещинах, алтарь. Свадебные фонари из ажурной разноцветной бумаги и горящие глаза гостей.

«Оникс. Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Кёко вздохнула, отлепляя от нёба язык, на котором сидел отдалённо знакомый горько-сладкий вкус, как от гречишного меда.

– Я согласна.

XIV

Белое. Красное. Снова белое.

Кёко привыкла, что белое на ней – только её собственная кожа и припорошивший плечи снег, а красное – хакама, пояс кимоно и кровь, что неизбежно их в странствиях марает. Она думала – надеялась, – что уже никогда вновь не придёт та пора, когда это сочетание цветов поведёт её не к реке, дабы умыться, а в храм и вместо ремесла станет вновь олицетворять невинность. Кёко давно уже к своей смерти была готова, но только не к той, где она умирает, как девица из рода Хакуро, чтобы затем возродиться, как женщина в чужом роду. Словом, это была уже вторая её свадьба, шансов у которой было не больше, чем у первой, но отвращения к замужеству у Кёко от этого не убавилось. Кажется, наоборот, только больше стало. Худший план Соя выбрал, но самый действенный, ибо каждый оммёдзи знал: чтобы мононоке выманить, нужно всего-навсего его разозлить, а ничто не злит духа больше, чем причина, по которой он не может упокоиться.

Просить кого-то из деревни подыграть и нарядиться невестой с женихом, пока Кёко и Соя сидят в засаде, было бы кощунством после того, что деревне Насу уже пришлось пережить. Никто бы и не согласился – Кёко поняла это по одному тому, как поредела толпа ёкаев даже на просьбу побыть для видимости гостями. Кира обещал всё уладить – церемония должна была выглядеть достоверно на случай, если мононоке окажется умён, – а Соя занялся подготовкой самого места и ритуала. Чтобы Кёко не любопытствовала и не мешала, её он отправил заниматься нарядами для них двоих. Она же, в свою очередь, обратилась к Мио – кто мог позаботиться о свадебных кимоно лучше, чем хранительница Высочайшего ларца при самой кошачьей императрице?

Выкладывая ей всё как на духу, чтоб та перебить не успела, Кёко ожидала какого-никакого протеста – чего-то вроде «Как сильно ты ударилась головой, когда падала с камня Тамамо?!», – но в ответ даже вопросов толковых не услышала. Мио гораздо больше возмущалась, когда Кёко норовила сигануть в грязную нору под проклятым камнем, чем сейчас, когда узнала о запланированном столкновении с мононоке лицом к лицу – и вдобавок без Странника.

«Эта история Джун-сама понравится!» – объяснила Мио своё согласие, но не то, почему она выглядела при этом такой довольной.

Тут же обратившись человеком – что само по себе было редкостью, – она засуетилась и убежала, а спустя всего два часа вернулась. На руках у неё лежали все основные слои одеяний – белое какэсита, косынка на красной подкладке, широкий оби с птичьим узором и даже заколки из стеклянных цветов, точь-в-точь как те, что почти год назад Цумики к волосам Кёко пыталась приделать, да не смогла из-за их длины. Теперь же в самый раз будут – выросли и волосы, и невеста.

– По всей деревне прошлась, выпросила у кого что. Что-то наспех перешила, что-то укоротила, но из рисового теста шёлк не пошьёшь. Не хватает только накидки, чтобы сверху тоже белая-белая была – прощание со старой жизнью и семьёй, – а на подкладке – красная, защита от зла…

– Нет мне дела до свадебных традиций. Я мононоке изгонять иду, а не с девичеством взаправду расставаться. Хоть бобами красными вся натрусь, это мне не поможет. Надену что есть, и сойдёт.

– Зачем же нам «сойдёт», когда можно «безупречно»? Всего-то надо к последней жертве, шакко кицунэ, сходить! На ней в тот день накидка точно была, да красивая, дорогая, из крепа… Я её сразу заприметила! Чего зря добру пропадать, забрала бы потом с собой, хе-хе.

– Ты что! – ужаснулась Кёко. Она прижимала к руки и никак не могла их от тела отнять и расслабиться. Её инстинкты кричали сторониться разложенных на комоде вещей и уж тем более к ним не притрагиваться – все, кто до Кёко их носил, вдовами делались лишь немногим позже, чем жёнами. – Кира ещё в первый день просил не беспокоить её, даже Странник и тот к ней не пошёл. Слишком некрасиво уж будет заявляться без приглашения и просить о наряде, который ей столько горя принёс.

– Ещё некрасивее будет, если и Кира, и Соя подготовят всё, а мононоке в вашу свадьбу не поверит и не явится, – ответила Мио резонно. – Накидка нужна нам позарез хотя бы для того, чтоб прикрыть твой меч и талисманы. Пошить я её за сутки не успею, даже найдись в деревне приличная ткань.

– Я всё равно не знаю, где шакко кицунэ живёт. Спросила бы у Маё, но Кира ещё утром забрал её с собой…

– Для того