Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Тобито? – переспросила она осторожно. – Так звали вашего жениха? – Шакко всхлипнула вместо ответа, Кёко померещился слабый кивок под дрогнувшим красным хвостом. – Кто и что вам обещал?

Кёко не собиралась шакко кицунэ допрашивать. Во-первых, не хотела выдавливать гной из этой раны, ибо была она ещё слишком свежей, а гной – густой и чёрный; во-вторых, случайно прозвучать обвинительно тоже боялась, а ведь шакко кицунэ сами на свадьбе настояли, сами же подвергли и себя, и жителей опасности, а потому и расплатились тоже одним дураком из двух. Да и Странник на разговоре с шакко не стал настаивать, а значит, не видел в допросе сломленной невесты смысла.

И всё же…

Почему не видел? И почему Кира сказал тогда то, что сказал, – о нарушении правил, о том, как не успел сумасбродных влюблённых остановить, о том, что свадеб не было до них в деревне целых десять лет, – а не…

– Я не хотела соглашаться. Я не должна была, – заплакала шакко кицунэ в свой хвост, мокрый, со слипшимися шерстинками на кончике, которым она утирала сопливый нос. – Юкиши отговаривала меня, сказала, таких, как мы, было уже множество, каждый год кто-нибудь да пытается, но я поверила ему, не ей… Боялась, а он сказал, что раз мех наш огненный, как пламя в очаге, то как пламя любовь сожжёт проклятие. Я надеялась… Я верила ему… Он был так уверен и так сладко говорил!

– Кто, милая госпожа? Кто уговорил вас сыграть свадьбу с господином Тобито в деревне Насу, несмотря на мононоке?

И тогда шакко кицунэ впервые откинула с лица хвост и посмотрела на Кёко в упор. Глаза – запятнанное золото, радужки как драгоценные монеты, но все сосуды полопались от нескончаемых рыданий. Рыжие волосы, как мех, облепили влажное лицо, дрожащие губы покрылись коркой – должно быть, она жевала их, чтобы в голос не кричать. И лицо совсем юное, круглое, ещё не лишённое почти детской припухлости. Кёко не знала, как у обычных кицунэ измеряется возраст, но шакко выглядела немногим старше Цумики. Однако печали в ней хватило бы на десять жизней вперёд.

Она слегка пододвинулась, разогнулась, чтобы приблизиться. Кёко увидела пошедший жёлтыми пятнами дзюбан – сколько же она не переодевалась? – и маленький бугорок живота, к которому огненно-рыжий хвост прижимался с особым трепетом. Защищал единственное, что от её любви осталось. Это напомнило Кёко не только о сестре, но и о Кагуя-химе, и об её навеки ушедшём отце Акио; обо всей той лжи, с которой, став оммёдзи, Кёко сталкивалась так же часто, как змееловы – с ядом и клыками. Она почти не удивилась, когда имя услышала с неизменно почтительной приставкой – шакко даже произносить его боялась и, едва сказав, тут же снова заплакала, – и утешительно накрыла её одеялом.

Свадебную накидку Кёко нашла в сундуке за тансу, достала молча, уже не спрашивая ни у кого разрешения, и вышла с ней в руках, не пряча. Только моргнула растерянно, когда мудзина её остановил, ткнулся мокрым носом ей в руку и вложил следом в пальцы прозрачную пузатую склянку.

– Капли, капли! Готовы. По две капли дважды в день на протяжении недели, и результат не заставит себя ждать.

– Они мне не нужны…

– Кошка внесла плату, так что забирай.

Кёко было сейчас всё равно, что там Мио удумала, что с её глазом и правда ли несчастная склянка из барсучьей слюны может помочь, когда уже тысяча таких же склянок испробована. Она просто поклонилась из благодарности, сунула её в рукав и вышла к Мио, протиснувшись через лабиринты из промысловых ящиков и шкафов. На улице было морозно, зелено-бело и свежо. Мио сидела на сугробе и ждала Кёко с навострёнными ушами и внимательно вгляделась в её безучастное, отстранённое лицо, лишённое всяких эмоций, прежде чем спросить:

– Ты точно знаешь, что делаешь?

– Да, – ответила Кёко. Чувств она не выказывала, потому что больше не испытывала их, а праведный гнев чувством не был – он стал кровью, разлился по всему её телу жаром и сжёг в том последние крупицы сомнений. – Теперь знаю. Пора играть свадьбу.

* * *

Белое. Красное. Снова белое…

Когда Кёко собрала на себе послойно весь наряд, часть которого принадлежала горюющей шакко кицунэ, она почувствовала себя так, будто и впрямь искупалась в крови. Полупрозрачные алые рукава стекали до кончиков пальцев, кандзаси со стеклянными цветами утяжеляли собранную на макушке причёску, а оби с птичьим узором стягивал грудную клетку под рёбрами так, будто через горло выдавить из неё сердце пытался. Кимоно с белой подкладкой тоже слишком узким оказалось, предназначенное для того, чтобы шествовать маленьким, кротким шагом за своим мужем, но никак не для того, чтобы бежать за мононоке и сражаться с судьбой. Поэтому Мио его аккуратно сзади распорола по шву, а сверху накидкой прикрыла, которую Кёко в случае необходимости могла бы сбросить. Они всё предусмотрели, от Кусанаги-но цуруги под запа́хом до последней пары талисманов, приклеенных к нагадзюбану изнутри. Никто, увидав Кёко на улице, в жизни бы не подумал, что она оммёдзи.

Из гнезда старейшины вниз спустилась настоящая невеста-бакэнэко. Она же отправилась по безмолвной лестной тропе в обход городской, вдоль камфорных деревьев, растаявших сугробов и торо, как кувшинка, мерно плывущая по зацветшей зелёной воде. Другие бакэнэко и несколько кицунэ – но не Маё – сопровождали её и несли впереди фонари. Перед сенью клёнов они расступились – и пропустили невесту к её жениху.

Но прежде один из котов, ухажёр Мио, согласился побыть посыльным и праздничный наряд, ею подшитый и подготовленный, отнести Сое. Поэтому монцуки[108] сидел на нём безупречно, как влитой. Из цельного отреза чёрного шёлка, он так развевался, что было неясно, где заканчивается ткань и начинается его тень. Вместо фамильных мон на плечах – веточки орхидеи, шитые такими же серыми нитями, как лежащие на них волосы, забранные в тугую косу. Из-за тонкой полоски на широких, неподвязанных хакама казалось, что складок на них не семь, а минимум семнадцать. Шнур с пушистой белой кистью подвязывал их, а ещё один затягивал кимоно и, должно быть, держал и прятал где-то за спиной меч.

Кёко ожидала увидеть о́ни или тэнгу на худой конец, но увидела чёрного лиса. Не того, правда, которого желала бы видеть на его месте. На торчащих ушах позвякивали колечки, на острой морде сверкала позолота. В руке он держал красный бумажный зонт, по козырьку которого стелился редкий падающий снег.

– Это у тебя что, рожки?

Несмотря на маску,