Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Кто же так жестоко обошёлся с тобой, дитя кошачье? – спросил у неё мудзина, сочувственно щёлкая длинным языком, просунутым между крохотными зубками.

– Смерть, господин Кабукири, – ответила Кёко честно. Все так или иначе обращали внимание на её слепой глаз, просто не все из них были ёкаями, невыученными манерам и не имеющими ни малейшего представления о личном пространстве. Поэтому говорить о том Кёко давно привыкла. – Это смерть так со мной обошлась.

– У неё что, руки есть? – искренне удивился мудзина. – Метать мицубуси в глаза новорождённым! Бельмо совсем как от порошка, что толчёное стекло и перец… Да-а, здесь никакие мази не помогут, не помогут! Зря их лис тащил. Здесь нужны капли, хорошие капли!

Его морда была так близко к лицу Кёко, что, когда он высунул язык чуточку дальше и лизнул им собственный нос, она была готова поклясться: на завтрак мудзина жевал листья земляники, что росли у него на пороге, и сырых карасей. По крайней мере, пахло именно так.

– Боюсь, вы неправильно поняли, – промычала кое-как Кёко, стоя неподвижно до тех пор, пока мудзина её веко не отпустил. Решила, что безопаснее будет дождаться, когда он закончит осмотр целиком, не дёргаться, дабы один из когтей ей нечаянно глаз не вспорол. Было бы весьма печально, если бы вдобавок к слепоте он ещё и вытек. – Мазь мой учитель изначально брал для других ран, и я здесь не за тем, чтобы лечиться. Мы по другому вопросу.

– Но лечение ведь тоже не помешает! – подала вдруг голос Мио откуда-то с порога. В хижину она следом за Кёко так и не вошла, только из-за тансу чёрную морду просунула. – Вы сказали, что хорошие капли могут помочь? Долго их готовить?

– Нет, совсем не долго, не долго! Всего несколько минут. Но капли нужны, очень-преочень! Иначе вообще видеть не будет, никогда, ни дня, ни хотя бы одной минутки! Капли, капли. Очанка, сок аодзиру, аконит… Поможет даже после «смерти», которая использует мэцубуси и ненавидит кошачьих детёнышей.

Казалось, никто здесь Кёко совершенно не слушает, но именно это и дало ей немного времени, чтобы собраться с мыслями. Мудзина скатился со своей лесенки, схватил какую-то кадку у двери и понёсся к бочке с вентилем в конце дома, из каких обычно разливали сливовое вино или саке. Кёко же отряхнула лицо от следов барсучьих лап, которые явно остались на её щеках и носу, и сердито оглянулась на Мио.

– Ты меня за этим привела? Если хотела отблагодарить за что-то или извиниться, хватило бы печенья в форме рыбок. Не нужны мне никакие капли! Доктора-то столичные, приглашённые дедушкой из самого сёгуната, не смогли помочь. Думаешь, справится енотовидная собака?

– Барсук, – поправила её Мио. – Енотовидная собака и барсук – разные животные.

– Да знаю я, но сути это не меняет!

– Глупая ты и совсем не хитрая. – Мио мяукнула и сокрушённо прижала к макушке уши. – Пока мудзина капли готовит, иди.

– Куда идти?

И Мио мотнула головой в сторону того, что Кёко приняла ещё за один тансу, но на деле было лишь перегородкой вместо ширмы, через которую можно было протиснуться боком, чтобы оказаться в ещё одной норе. Более светлой, но и более тесной, устеленной ворохом одеял и циновками, а оттого похожей скорее на альков, присоединённый к залу, но запрятанный. Среди клубочков чьей-то шерсти спал ещё один, красно-рыжий и определённо лисий.

«Бедняжка всё ещё не в ладах с собой, выпало на её долю несчастье, несоразмерное маленькому сердцу», – вспомнила Кёко слова Киры, произнесённые после того, как она спросила его за одним из обедов, как поживает последняя жертва мононоке, молодая вдова, и нет ли возможности всё же к ней наведаться. Кира отказать-то не отказал – в силу своего мягкого нрава, наверное, – и всё же прямо согласия не дал. Несомненно, Странник был прав в том, что касалось разницы между ёкаями и людьми, но слишком уж категоричен: может, жили они по-разному, но умирали и страдали совершенно одинаково. Как и у всех существ из плоти и крови, сердце у них разбивалось, если оно останавливалось у их любимых; и отказывались они от питья и пищи, теряли волю к жизни, воссоединиться с ними подсознательно стремясь. И любили, возможно, даже сильнее, чем люди, потому что и ненавидеть, и мстить, и презирать тоже умели сполна. Природа ёкаев вовсе не была противоположна природе людской – она просто была глубже стократ.

Вот и шакко кицунэ страдала так, как Кёко никогда не видела, чтобы страдали люди. Отвернувшись к стене, она укрывалась собственным хвостом с мехом, прежде лоснящимся и истинно огненным, а теперь – блёклым и поредевшим. Горе её было так велико, что казалось осязаемым и сбивало с ног. Кёко даже подойти боялась, мялась возле чабудая, заставленного нетронутыми тарелками с гниющей едой и лекарствами, но в конце концов переступила и через них, и через саму себя.

Рядом лежала стопочка мокрых тряпок, которыми шакко кицунэ, видимо, обтирали, потому что сама она не мылась и не умывалась.

– Госпожа, милая госпожа, – мягко позвала Кёко, вдруг осознав, что даже имя лисицы забыла. Ну что за растяпа! Странник бы точно такое предусмотрел. И всё же отступать было поздно. – Госпожа… Меня зовут Нана, я ученица моего учителя, что известен во всем Идзанами как Великий Странник. Возможно, уже сегодня нам удастся положить конец несчастиям, губящим любовь и любящих, но для того нам нужна ваша помощь. Ваш свадебный наряд… Можем ли мы одолжить его?

Кёко не знала, с чего ещё начать, уместно ли притворяться вежливой и деликатной, например, о самочувствии её спросить – как будто оно не было очевидно – или же ткнуть один раз в рану и забыть, а не растягивать её края. Пахло мускусом, тухлым и застарелым. Шакко пробормотала, не поворачивая головы:

– Любовь моя, моя любовь…

– Простите?

– Хвост моего хвоста, цитра и сё, которым никогда не суждено играть в унисон. Даже сердце украли, чтобы оно вместе с моим не могло не только биться, но и в одной земле лежать… Моя любовь. – Шакко кицунэ заёрзала, подтягивая к груди голые согнутые коленки, зарылась лицом в подушку. – Почему его забрали? Он ведь обещал, что всё в порядке будет. Он поклялся, что Тобито не пострадает и проклятие сгинет…

Кёко подошла чуть ближе, подобрала с пола масляный фонарь и прицепила его на крючок неподалёку от постели шакко, прежде чем