Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Тогда ямауба – старуха с копной седых волос, густо закрученных на затылке шпилькой, с крючковатым носом и двумя клыками, что выпирали среди остальных зубов и цеплялись за нижнюю губу, – просто взмахнула несколько раз жезлом-судзу и кивнула на пиалы головой. Тем самым, без прелюдий, сразу же началась сокровенная и самая важная часть – сан кудо[110]. Во время свадьбы с Якумото они с Кёко до этой части так и не дошли, и теперь же ей почти дурно становилось от того, насколько тесно переплелось её прошлое с настоящим на дне этого прозрачного, золотистого саке, которое ей предстояло испить. По одному глотку рисовой водки из каждой чаши на пару с мужем, чтобы навеки соединить себя и его.

Вот только вместо настоящего мужа плечом её касался Соя. Кёко не могла сказать наверняка, будет ли считаться их союз законным для людей, если они правда осушат друг за другом чаши в этой богами забытой деревне, но догадывалась: если ритуалы у их народов общие, то значит и последствия за их выполнение тоже. А Кёко всегда относилась ко всем ритуалам серьёзно… Но оммёдзи всегда идёт до конца.

– Первым глотком я вплетаю его судьбу в свою и соединяю нас, – начала Кёко, опередив Сою – жениха, который вообще-то должен был начать первым. Не увидев, но сполна ощутив его озадаченный вид, она протянула руку и, стараясь не задеть рукавом пиалы, взялась за одну, самую крайнюю. Голос её не дрожал, но дрожали пальцы, когда она подносила пиалу к губам, чтобы следом за кивком ямаубы сделать маленький глоток.

Горечь и рисовое послевкусие связали рот и огнём потекли по горлу. Кёко сморщила нос, подавила желание откашляться, ведь саке никогда не пила – только из дедушкиного токкури в детстве нюхала и тоже кривилась. Пиала вернулась на алтарь, а затем перекочевала в руку к Сое. Он взял её плавным, выверенным движением, совершенно не сомневаясь в том, что делает прямо как она.

– Первым глотком я вплетаю её судьбу в свою и соединяю нас…

Пока он делал его, этот самый глоток, Кёко невежливо отвернулась от алтаря и оглянулась назад, на гостей. До чего же сложно было отыскать среди них кого-то одного! Все яркие, пёстрые, пернатые и чешуйчатые, с большими головами и длинными руками, а то и сразу с десятью. Если на фоне простых людей Странник всегда ярко выделялся, то на фоне ёкаев – терялся напрочь. Кёко нервно стиснула в пальцах рукав и заметила, что Кира озирается на вход в пещеру вместе с ней, будто тоже задаётся этим вопросом:

«Где ты, Ивару? Сколько ещё ждать?»

– Вторым глотком я отрезаю от себя тени прошлого и отказываюсь нести их дальше, чтобы встретить светлое будущее.

И снова Кёко взяла пиалу, теперь ту, что по центру. Нос её дёргался, как у зверька, когда она принюхивалась к воздуху, но вонь рисовой водки всё перебивала и, смешиваясь с сыростью пещеры, становилась непроницаемой для прочих запахов. Только бубенцы на оби оставались её ориентиром, но едва ли помогали: позвякивали тихо, на каждом движении и вздохе ещё с середины их пути – так и не поймёшь, откуда ждать беду. Всё вокруг, очевидно, беда и есть. Что же Кёко натворила?..

Проглотив саке и передав пиалу Сое, она обернулась ещё раз.

И снова никого не нашла ни в одном ряду ёкаев.

«Эту мою свадьбу ты решил пропустить, да? Не хочешь засвидетельствовать мой триумф, то, как я искуплю промах прошлого и действительно создам будущее?.. Ну и ладно!»

– Третьим глотком я принимаю новый путь и объявляю: отныне я ступаю по нему не одна.

Кёко прижалась губами к краю кварцевой пиалы и накренила её под всеобщими взглядами, заливая содержимое в рот. На этот раз проглотить его удалось легко – горло уже онемело от жара, – и, облизав горькие губы, Кёко собиралась обернуться и проверить ряды ёкаев в третий раз, последний, но пояс её зазвенел громче обычного. Она выбросила вперёд руку как раз в тот момент, когда Соя потянулся к наполовину осушенной чаше, перехватила и остановила его.

– Ах, так вот как это происходит… Вот когда появляется дух. На пятом глотке, не шестом? Он уже знает, кого выбрать жертвой, не так ли? Это тот, кто сделал первый глоток и начал церемонию, верно? Поэтому и умирают мужчины.

Кёко медленно поднялась, подобрав подол какэсита, чтобы не запутаться в нём, и сняла с лица кошачью маску. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, но она не знала, от неё ли, вдруг оказавшейся в деревне ёкаев единственным человеком, или же от того, что уже стояло за ней. Кёко провела по лицу ладонью и растёрла его, с облегчением подставляясь свежему воздуху, прежде чем обернуться. Она уже знала, что увидит там – нечто, что выглядит как лиса и человек, но не является ни тем ни другим. С частями лисьими там, где должны быть людские, и наоборот; с пришитой мордой на месте человеческого лица, с непропорционально длинными, косматыми лапами; и с хвостами, которых не сосчитать, потому что все они завязаны узлом из голой плоти с ободранной кожей и шерстью, из-за чего до сих пор кровоточат и оставляют за собой на земле мерзкий глянцевый след. Императорский сокутай пурпурного цвета был тем, что до сих пор путало Кёко и не позволяло всему проясниться до конца в её голове, но она решила, что будет решать проблемы по мере их поступления. А полулис-получеловек никогда настоящей проблемой не был.

Кто-то из гостей испуганно съёжился, кто-то отпрянул назад, кто-то квакнул и спрятался под свою накидку, но большинство просто осталось сидеть и послушно смотрело.

Действительно церемония.

И, вглядевшись в неподвижного духа напротив, Кёко убедилась:

«И действительно не мононоке».

– Нет, вовсе нет, – произнёс Кира. Как и Кёко, он не собирался больше притворяться. Безобразное существо перед ним, слепленное из кусочков других, сделало шаг в сторону, чтобы Кёко могла его видеть. – Выбор жертвы не зависит от того, кто делает первый глоток. Он зависит от того, кого привели в деревню для этой цели или же от моих собственных предпочтений. Даже без разницы на самом деле, свадьба то или нет, влюблённый или нет, ёкай или нет… И обычный мацури[111] сгодился бы, да редкие они слишком, нет у меня нынче времени столько ждать. Любовь же сродни парусам – вечно гонит всех вперёд. Да и свадьбу превратить в ритуал проще.

Он встал, а Маё осталась сидеть, уткнувшись взглядом в пол. Только хвост её, буро-рыжий, метался