Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

её услышал и чтобы больше не пришлось смотреть на зловещие ритуальные танцы. – Кира, однако, всю деревню собрать умудрился. До чего грандиозное шествие! Такое не то что внимание мононоке привлечёт, но и мёртвых разбудит.

– Да, – кивнул Соя сдержанно, продолжая вести её под руку к храму, пещерные своды которого уже виднелись впереди, а за ними – поглощённые свечением свадебных фонарей, старые красные тории. – Вся равнина Насу молится, чтобы мы освободили их сегодня из плена. Ради этого они и пришли, даже если не хотели. Тебе не о чем беспокоиться, госпожа. Мононоке и вправду сегодня исчезнет.

– А Странник… – всё же вырвалось у неё.

Кёко осеклась и закусила губу. От мороза та пошла трещинами, и в рот ей попала кровь, растеклась по языку вместе с тревогой и разочарованием. Соя покосился на неё, чуть повернув свою маску, его чёрный рукав с её, красно-белым, переплёлся.

– Там, в Камиуре, когда ты выходила замуж в первый раз, было так же? – спросил вдруг он ни с того ни с сего.

Кёко резко вскинула голову вверх.

– Откуда ты знаешь? Снова Мио и подкуп тунцом?

– Не совсем, – уклончиво ответил Соя и, судя по голосу, улыбнулся. – Я-то думал, что я у тебя первый… Впрочем, такой-то красавице незазорно иметь и несколько мужей.

– Ты постоянно это говоришь, – хмыкнула Кёко. – Постоянно называешь меня красавицей. Только ложь твердят так часто.

– Или что-то, что другой человек просто запомнить никак не может и о чём ему вечно приходится напоминать.

Кёко закатила глаза, да жаль, Соя этого под её маской не увидел. Они как раз проходили под аркой из двух упавших и подпирающих друг друга кленовых стволов, и там, заметила Кёко, между кольцами спутавшихся веток, проскочила кремовая бесхвостая кошка, неся на спине исполняющий желания короб.

«Ты всё ещё ученица, но уже оммёдзи».

Не давая себе времени на лишние раздумья, Кёко подозвала её тихим условленным свистом, на что Мио обернулась, растерянная, потому что то ожидалось намного позже, но с дерева спустилась и подошла. Когда Кёко осторожно стянула с её лап ремешки и, обхватив короб двумя руками, сняла его, Мио мяукнула озадаченно, почти испуганно, но ничего – впервые, надо же! – не сказала.

«Лёгкий», – снова подумала Кёко, когда несла короб к такому же озадаченному Сое, остановившемуся вместе с ней на полпути, и передавала тот ему в руки.

«Лёгкий…»

– Ты был прав тогда, у водопада. Странника здесь нет, и это всё меняет. Я сама проведу упокоение.

– Сама?! Но ты ведь сказала, что до сих пор не знаешь Форму, Первопричину и…

– А Мио сказала, что можно и так. Попробуем. Она мне поможет, ты же будешь короб сторожить. Не потому, что ты красивой меня зовёшь, нет, – добавила Кёко быстро, заметив, как даже с маской Соя выглядит всё удивлённее и удивлённее. – А потому что Странник о том просил – тебе довериться.

– Ты… – Голос Сои, надорвавшийся, о многом ей сказал. Кёко была уверена, что он теперь хмурится. – Уверена?

– Да. Только вот…

– Что?

– Не заставляй меня пожалеть об этом.

Казалось, короб резко стал тяжелее, когда Соя бережно взялся за него поверх рук Кёко, а затем окончательно забрал и повесил себе на спину. От этого он ещё больше на Странника стал похож, и Кёко отвернулась, потому что ей стало неуютно и почти больно. Она позволила ему снова взять её за руку, прежде чем продолжить путь, но что-то в том, как Соя теперь держал её, переменилось. Пальцы его стали на ощупь чересчур мягкими и слегка влажными.

Так, вдвоём впереди всего шествия, Кёко с Соей переступили невидимую черту храма и вошли под каменный свод, куда не проникали ни музыка, ни вечерний свет. Не удержавшись, Кёко бегло оглянулась напоследок, осмотрела камфорный лес и застывших среди него ёкаев. Казалось, вся деревня собралась здесь: одна половина провожала их и танцевала, а вторая уже ждала внутри.

Все гости сидели на плоских подушечках в несколько рядов, на собственных хвостах или на подстилках из пожухшей травы и мха. Дважды Кёко приходила в эту пещеру, и дважды же её здесь встречал мрак. Но не теперь. Столько свадебных ажурных фонарей кругом развесили, что в кои-то веки можно было не щуриться и не взывать к таинственным свойствам кошачьей маски, а рассмотреть всё свободно и в мельчайших деталях.

Алтарей, лисьих и многохвостых, в разы больше оказалось, чем она насчитывала прежде, в спешке и темноте. Некоторые человеческий рост превосходили, возвышались надо всем, как стражи, а некоторые были продолжением стен и частью барельефов. Все, однако, новые, будто лишь накануне мастерами выточенные, ещё блестящие и даже пылью не покрытые, из чёрного оникса с тонкими прожилками… И сплошь одни кицунэ.

«Теперь я вижу. Я всё прекрасно вижу, мой учитель».

Но не его самого, сколько бы Кёко ни вертела головой. Все лица незнакомые и чужие, с глазами навыкате или вовсе без них, молчаливые, мрачные, совсем неживые – непорядок для свадьбы! Кира улыбался краешком нежно-розового рта, похожего на лепесток преждевременно расцветшей вишни, и источал знакомый свет из-под длинных алых рукавов, один из которых укрывал прижатую к нему Маё – или держал, если быть точнее. При виде Кёко она дёрнулась в её сторону всем телом, разомкнула губы, сложив их в форме «О», но затем словно опомнилась, прильнула обратно к Кире и зарыла ладошки в белый подол одеяния – того самого, которое и на свадьбе шакко кицунэ носила, а затем застирывала от крови в кадке.

В мёртвой тишине лишь шелест слышался, с которым накидка Кёко тянулась по каменному полу, когда Соя подводил их обоих к церемониальному столу.

Даже на нём, застеленном красной скатертью с золотыми шовчиками по краям, стояли маленькие резные статуэтки лис. Красные свечи с пожеланиями счастья и долгих лет жизни таяли, а лист священного дерева сасаки в надколотой вазе грустно поник, почерневший на кончике от сухости. Между ними возвышались три пиалы из розоватого кварца – три клятвы, которые возлюбленные должны друг другу принести: о верности, об избавлении от недостатков и о готовности встретить будущее рука об руку. Несомненно, алтарь был украшен именно так, как ему подобает быть украшенным к свадьбе, но Кёко не могла избавиться от ощущения, что все его атрибуты кричат о другом.

Церемония, но вовсе не брачная.

Ямауба, стоящая за алтарём, даже не поприветствовала их. И молитву, кажется, тоже не собиралась зачитывать. Соя помог Кёко опуститься на колени, а затем снял короб, поставил его рядом к себе вплотную и опустился сам.