Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

чтобы всё знать, и существуют кошки, – улыбнулась Мио как-то слишком уж довольно, чтобы это сулило Кёко хоть что-то хорошее. – Так уж сложилось, что на днях я всё-таки согласилась по деревне с тем нэкомата прогуляться – который ещё рыбкой меня соблазнить пытался, помнишь? – и мы как раз разговорились о тяжёлом бытие красношёрстной бедняжки… Вернее, о её содержании.

С чего вдруг всё сложилось так хорошо и почему Мио выбрала столь необычное слово – «содержание», – Кёко решила не спрашивать, а выяснить на практике. Она последовала через всю деревню за кремовой кошкой с чёрной, точно обугленной мордой, на которой разноцветные глаза сияли, как цитрин и топаз, упавшие в горсточку сажи. Вскоре они вместе очутились перед старой минкой на другом конце селения. Ничего в той не выдавало зажиточность: ни стены из соснового бруса, ни крыша – из рогожи и глины, треугольная, как весь дом, и сбитая местами комками, словно её не укладывали туда, а бросали. Только фундамент был сделан из камня, мелкого и шелестящего от малейшего ветра, как огромная насыпь из гальки. Всего два окна и те не то забиты, не то завешены настолько плотной промасленной бумагой, что свет внутрь даже не проникает. Над входом у огрызка крыльца реяли и волновались пёстрые ленточки из недотканной окрашенной пряжи и надколотые фурины, при виде которых цукумогами на плече Кёко, тоже надколотый, сочувственно и понимающе прозвенел.

– Нам точно сюда? – спросила недоверчиво Кёко, поскольку жилище кицунэ она представляла себе совершенно иначе. Уже выучила, конечно, что лисы разные по своей природе бывают – белые и огненные, дикие и почти ручные, зловредные и доброжелательные, элегантные и не очень, а ещё такие, как Странник, в котором всё из перечисленного намешано, – но им определённо не пристало жить в разрухе и темноте. Норные животные уют любят, как стайные – просторы.

– Да-да, это определённо то самое место! Не сомневайся, – заверила её Мио и подтолкнула вперёд.

Сомнения Кёко, однако, никуда не делись: она хорошо знала Мио, а ещё то, что торговцы на рынке часто, моны серебряные из чужого кошелька пересчитывая, кричат «Не обманываю!», а разбойники, когда на дорогу перед одинокой девой выскакивают, – «Не обижу!». И всё же Кёко ступила на порожек, по бокам от которого тянулись заросли земляничных кустов, и стоило гнилой дощечке прогнуться под её сапогами, дверь тут же открылась. Из щели пролилась тень несуразная и бочкообразная, а затем наружу высунулся чёрный, мокрый и блестящий нос.

– А? – опешила Кёко. – Это что, барсук?

– Гости, гости! Но Кабукири не ждал гостей. Значит, пациенты, пациенты? Пациентов Кабукири ждёт всегда, в любое время!

Нос несколько раз дёрнулся, со свистом обнюхивая оцепеневшую Кёко, и за ним из щели выглянула полосатая длинная морда – две полосы чёрные, на которых маленькие бусинки-глазки совершенно теряются, а между ними – широкая белая с белыми же круглыми ушками. Кимоно на барсуке – нет, на мудзине – тоже было двуцветное и полосатое, бирюзово-зелёное. Вокруг его пуза шло аж целых два пояса – длины одного, видимо, не хватило, чтоб всё наеденное подобрать.

Цок-цок-цок! Шурх-шурх-шурх!

Длинные блестящие коготки цокали об пол, а тяжёлый пушистый хвост волочился позади и подметал его. Мудзина косолапил, переваливался с одной лапы на другую и хотя в росте доходил Кёко лишь до груди, чуть её не задавил, когда бесцеремонно втаскивал в минку, ухватившись за край того простого льняного кушака, которым она теперь кимоно вместо любимого утерянного оби подвязывала.

– Входите, входите! Свет не впускайте, не люблю. Говорите, говорите, что нужно и где болит, а лучше показывайте, так будет быстрее.

Кёко едва не снесла тансу[107], пододвинутый вплотную к двери – видимо, чтобы уж наверняка загородить собой солнце, – и случайно наступила на упавшую ей под ноги связку трав, не успев разуться на входе. Таких связок под потолком висело немерено, а ещё – полынные сигары, которыми, слышала Кёко, лекари прижигали открытые и кровоточащие раны; скрутки из женьшеня и софора, палочки успокаивающего горного мататаби, источающие лимонно-цветочный аромат, и различные ниои-букуру – матерчатые мешочки, набитые невесть чем, но всегда душистым и благовонным. Миски с водой и кадки с ещё не растаявшим снегом громоздились недалеко от жаровни, которая, будучи сердцем любого дома, жизнь в нём и поддерживала, высушивала воздух и травы, гнала жар по коридорам, как по венам. Коридоры и комнаты не ширмами образованы были, как у всех, а промысловыми ящиками и рыболовными сетями, на которые мудзин домашнюю утварь подвязывал: где половник поблёскивал, где – кастрюля.

Кёко осторожно перешагнула через несколько дзабутонов и отметила мысленно, что те непыльные и чистые, а травы, судя по насыщенному цвету, не лежалые. Значит, процветает-то врачебное дело мудзина.

«К нему, очевидно, ходил Странник? Мог ли в таком случае Странник что-нибудь ему сказать?..»

– От тебя знакомо пахнет. – Мокрый звериный нос вдруг оказался к лицу Кёко ближе, чем её собственный, когда она наклонилась, чтобы всё-таки проявить уважение и снять сапоги, пускай мудзина это, судя по всему, волновало не шибко: по всей комнате тянулись грязные следы от его собственных лап. – Вараби, удо… И моей слюной. Мазь? Для тебя, дитя, Дикий лис брал тогда мазь?

– Слюной?! – Все, что услышала Кёко, и резко выпрямилась.

Странник обмазывал её барсучьими слюнями тогда у водопада?! Да что там, она сама себя ими мазала! Каждый день перед сном и утром, как проснулась, соскребала со дна баночки Странника мазь ноготком, которую он оставил у своей подушки, и распределяла по заживающим укусам тонким слоем и следам обморожения, оставшимся после встречи с Юкиши. Та мазь и впрямь была лучше, чем у всяких Якумото, даже грубые застарелые рубцы на ладонях разгладила, а кожу сделала мягкой и шелковистой. Знала бы Кёко раньше, в чём её секрет!

– Для глаза мазь брал? Для глаза, да, дитя?

– Нет, нет, это было для…

– Дай мне посмотреть, дай!

Кёко не сразу поняла, чего он хочет, поэтому не успела его остановить. Мудзина уже подхватил толстыми лапками двухступенчатую лесенку, поставил её прямо перед Кёко и – «цок, цок, цок!» – вскарабкался на самый верх. Маленькие коготки его острыми только выглядели, но оказались мягкими на ощупь, как сосновые иголки, и дотрагивались деликатно, не причинили ни малейшего дискомфорта, когда мудзина взял одной лапой Кёко за подбородок, подставляя к единственному источнику света в минке – стеклянному бомбори, – а другой ухитрился даже через прорезь в маске оттянуть её левое веко повыше. Чёрные глаза-бусинки пристально вгляделись в глаз её, широко распахнутый