Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Воспоминания. Вот что это было.

– Я изгоняю мононоке бесплатно, а потому приходится экономить и зарабатывать на всём остальном. К тому же ты теперь моя ученица… А за содержание учеников отвечает учитель. Это значит, что экономить мне отныне придётся ещё усерднее, в том числе свои силы.

– Моя работа не в том, чтобы помогать. Моя работа – изгонять мононоке.

– Она поверила. Она пришла. Сама отдала себя, а я… я забрал. Сердце Фусы. Маленькое, как у крольчонка, и такое же сладкое на вкус.

И так Кёко пришлось выслушивать ещё много-много всего, почти все их со Странником диалоги. Иногда к ним примешивался ещё один голос, её собственный, но не слова, а мысли. Даже наивное, допущенное поначалу «Дикий лис? Пфф, нет, на него он точно не похож!» и «Вот, значит, каково быть ученицей лучшего в Идзанами оммёдзи, в одиночку изгнавшего сотни мононоке. Словом, очень и очень никак».

Всё это наполнило темноту и минку – или другое место, где Кёко заперло нечто неведомое, – и она уже не знала, куда ей бежать, расплакалась и просто опустилась на пол.

Но каким-то образом сама собой очутилась напротив двери.

Одна из тех ширм, что разделяла хижину Киры на несколько комнат, с росписью из журавлиных крыльев. Кёко ахнула от облегчения, что наконец-то добралась до края темноты, протянула руку и дёрнула её в сторону, отодвигая. Там, за ней, и вправду распростиралась спальня. Ничего примечательного и изысканного, что отличало бы эту комнату от любой другой: скромный футон из сливочно-белого крепа, чабудай со стопкой деревянных дощечек – ещё с тех времён, когда не было книг, – напольная вешалка для одежды и несколько фонарей на гвоздях и крючках, как в комнате Кёко.

А под ними, прямо на голом полу, на коленях сидела лисица в белом.

– Маё?

Кёко не была уверена, что то и вправду она, но бурый хвост с чёрным кончиком, похожий на окунутую в чернила кисть, казался знакомым. Весь остальной бронзово-рыжий мех неопрятно пушился и топорщился. Застарелые багровые пятна шли вдоль запа́ха кимоно и каймы с серым узором. А может, те пятна были свежие… Потому что когда лисица обернулась, выпрямив сгорбленную спину, её морда тоже в крови оказалась, и больше всего рот. Маленький, зубастый, он пережёвывал ещё бьющееся сердце, которое она сжимала в когтях.

– Я сытая, – произнесла лисица, когда прожевала тянущиеся голубоватые жилы, перегрызя их клыками и вырвав из скользкого куска, который запихнула себе за щёку следом. – Но я должна продолжать есть. Я не должна подвести.

Кёко попятилась за порог комнаты, и ширма задвинулась обратно, едва не прищемив ей нос. Голова загудела, заныла, но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, которая пронзила Кёко, когда ей спину насквозь пробила огромная когтистая лапа.

Кровь хлынула по юкате рекой, и пояс Кёко из красно-золотого стал просто красным, весь целиком, сплошь все лунные нити и бронза. Ноги задёргались в воздухе, оторванные от пола, руки бессильно замолотили по лоснящейся шерсти, такой чёрной, что на фоне остальной комнаты её было бы не различить, если бы вокруг не зажглись андоны. Не такие, какие висели в доме Киры, правда, а ажурные, с росписью черепах, обещающих долголетие и плодовитость. Свадебные. Разбитый алтарь в форме лиса, покрытый сеточкой трещин, смотрел, как под сводом старых торий из Кёко вытекает вся кровь, а следом уходит жизнь. Кёко захлёбывалась в ней и даже не могла кричать, молча таращась на морду огромного, капающего вспененной слюной ногицунэ.

– Ах, – вздохнул он над ней. Огромные ноздри, каждая размером с кулак, раздулись, вбирая запах скорой смерти. От этого голодная слюна закапала ещё обильнее. – Врунишка! Значит, тебя зовут не Нана. Кто же ты такая? Поглядите на это сердце! Ни у одного ёкая такого не видел. Я хочу его себе!

На них смотрело множество гостей. Их жёлтые и красные глаза светились в темноте, но никто не пытался помочь Кёко.

«Оникс, – произнёс голос из темноты, и в этот раз он не принадлежал ни Страннику, ни Кёко. Она слышала его с пяти лет, но сейчас даже не могла вспомнить имя его владельца. – Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Ногицунэ склонился ниже, а ещё спустя секунду Кёко узнала, каково это, когда тебя пожирают заживо. Ты видишь, как твои рёбра расходятся в стороны под натиском чужих зубов и языка, но ничего не можешь с этим поделать; плоть жуётся, кожа рвётся, а органы лопаются, исчезая один за другим в глубине голодной пасти. Кровь лилась чёрному лису прямо в рот, топила зарождающееся в ней довольное урчание, а желудок его делало тёплым, тяжёлым и сытым, в то время как Кёко становилась холодной и пустой. Страдание длилось долго, и всё это время она мечтала лишь о том, чтобы умереть. Чтобы тело перестало превращаться в бесформенное мясо; чтобы боль наконец-то прекратилась и чтобы зверь, вдоволь наевшись, отпустил и ей больше не пришлось выносить его уродство.

– Оставь её!

Когти выскользнули из её груди с противным влажным звуком. Кровь, которой и так почти не осталось, обрушилась дождём на камни. Кёко упала, ударилась спиной об пол и откатилась в сторону. Даже на то, чтобы сдвинуться, не хватало сил, и Кёко осталась лежать там, между лапами ногицунэ, но уже другого. Теперь их было два.

– Ах, я знал, что ты появишься! Я знал, что ты где-то здесь и ни за что взаправду не оставишь её одну. Покажись же мне по-настоящему! Где ты? Где ты?!

Ещё столько же, сколько Кёко смотрела на то, как сама же умирает, она смотрела на их бой. На то, как они грызлись, вонзались друг в друга так, что сразу стало ясно: сражаются не на жизнь, а на смерть; пока один из них последний вздох не сделает, другой не успокоится. Шкуры для обоих из тьмы пошили, оба взрастили множество хвостов и заточили зубы голодом, который даже целый мир не утолит. Два ногицунэ так переплелись, что почти слились воедино, и кровь брызнула во все стороны – чёрная и золотая.

Свадебные андоны загорелись, тории раскололись, лисий алтарь опять разбился. Кёко сомкнула веки, зная, что уже их не поднимет, и попыталась свернуться калачиком, прижимая ладонь к растерзанной груди, зажимая зияющие раны и протяжно плача.

– Ты хорошо держалась, юная госпожа. – Странник прошептал на ухо нежно, отвёл мокрые пряди её с лица и стёр отголоски ужаса ласковой рукой, а