Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

А конкретнее Кёко ничего сказать не могла, потому что только шафраново-зелёный хвост помнила, где каждая чешуйка похожа на листик сенча. Она такой хвост всё высматривала на улицах, да без толку. Других зацепок тоже не было. Разговоры с жителями не помогали – некоторые из них-то и говорить не могли, только рычали или пытались укусить за пальцы, – и ничего подозрительного, кроме самих ёкаев (не могло быть ничего подозрительнее многоруких и многоглазых существ), ей не попадалось. Так Кёко за все четыре дня не добилась никаких успехов. Даже талисман Наны не смогла повторить, хотя пыталась, перед сном упрямо рисовала по два-три часа возле очага. Словом, дела её, как оммёдзи, были весьма плачевны.

На четвёртую ночь, свесившись с перил на крыльце гнезда Киры, под могучими ветвями камфорных деревьев, Кёко услышала вдали какое-то гулянье. Где-то играли на биве, а где-то – пели, причём в совершенно в другой от бивы стороне, но так, что один звук идеально ложился на другой и кружил в мелодии всю деревню. Снова валил чёрный дым от ятаев, еду которых Кёко так и не попробовала (не было времени), а разноцветных бумажных фонарей на ветру качалось столько же, сколько ёкаев распивало под ними саке и играло в какую-то извращённую форму сёги[104], где вместо плашек раскладывали мышиные черепки.

Кёко спустилась к ним. Бива с песней тут же смолкли, игра в сёги закончилась, и все куда-то разбежались, побросав свои токкури, полные саке. Кёко цокнула языком раздражённо, не понимая, что происходит с ёкаями в такие моменты – то боятся её, то нет, – и пошла куда глаза глядят, под разноцветными фонарями к лесу.

– Всё это время проклятый камень в священной роще закрывал нору, а нора вела к туннелю, который в свой черёд вёл к храму… Вот в чём вопрос: зачем оно нужно? Могла ли Тамамо этими туннелями пользоваться до того, как поменяла облик? Или она использует их до сих пор? Ничего не понятно, даже это. Того и гляди действительно упокоение проводить придётся…

Кёко часто вслух говорила. Не с Соей, который был так себе союзник и снова где-то пропадал, и не с Мио, которая осталась короб в хижине сторожить. Кёко с цукумогами болтала, стеклянным мотыльком, сидящим у неё на плече. Розового ивового лепестка в рукаве и то не было – Кёко отправила Аояги тоже ёкаев искать, подходящих под описание, – а вот мотылёк был. Казалось, все вокруг только и делают, что оставляют её, но этот маленький позвякивающий осколок продолжал упорно цепляться за неё и не покидал.

– Странно, что Маё сегодня не видно. Кира сказал, она какой-то Юкиши помогает. Может, стоит попробовать надавить на неё?.. Нет, плохая идея. Расплачется. Виноватой буду. Хоть она трижды Тамамо, жестоко так вести себя с сироткой.

Всё свободное время Кёко только о расследовании и думала. Не о том, правду ли Мио тогда об упокоении сказала, но о том, как сделать так, чтобы проверять это не пришлось. В конце концов, Кёко обещала Страннику, и она непременно выскажет ему за ложь, как только встретит, но сейчас…

– Нет, не знаю! Не понимаю! Ничего не могу без учителя!

И громкий плаксивый возглас «А-а-а!», вырвавшийся у Кёко из горла, поднял с деревьев стаю птиц и даже снег сдул со шляпки каменного фонаря – тот закрутился в воздухе и приземлился ей на нос, махровый, мягкий, похожий на лебединый пух.

– Снег… – выдохнула Кёко, ловя его в ладонь. Цукумогами, прежде безучастный, накренился вперёд, надломанный краешек крыла тоже почти поймал несколько снежинок.

«Не сердитесь, госпожа! Вам мы тоже что-нибудь оставим! Девочку в таком случае и её кожу. Белая, как вы и снег…»

– Точно!

«И давно это госпожа юки-онна влюблена в сынишку Якумото?»

Для той, кого всё детство звали так и корили за мертвенную бледность, будто в том была её вина, до Кёко слишком долго доходило. Однако когда нос стало пощипывать от холода, в ушах раздался тот самый певчий сладкий голос из пещеры – «Она-то? Пф-ф!», – обладать которым, казалось всё это время Кёко, мог совершенно любой ёкай. Именно поэтому ту, что владела им, она даже не искала – не знала, кого высматривать в толпе. Забыла, что первая мысль обычно самая правильная – «Голос прямо как у какой-нибудь великой таю!» – и что подсказки повсюду были разбросаны, лежали на листьях и хрустели под ногами. Теперь даже Кёко лицо припудрили.

Юки-онна – дева снега.

Таких в Идзанами всего несколько проживало, ибо, будь их слишком много, все восемь островов похоронило бы под снегом, а мир знает цену холодам. Кёко всегда считала то детское обзывательство ерундой, совершенно ей неподходящей. Потому что, когда встречаешь настоящую юки-онну, у тебя попросту не остаётся сомнений, что это действительно она. Писаная красавица, безусловно, ибо и снегопад всегда красив – но, как и он, смертельна.

Кёко нашла её прямо у границы на краю деревни, потратив на то последние часы до заката. Когда ветер начал яростно швырять ей в глаза снег, она сразу поняла, что напала на след. И чем ближе подбиралась, тем гуще становилась пурга, а тень, скользящая впереди, – длиннее. Ещё полчаса Кёко следила за ней и присматривалась, держась за рукоять своего меча.

Самой большой сложностью оказалось то, что на снегу юки-онна не оставляет отпечатков ног и легко может в том скрыться. От белого зимнего пейзажа она была почти неотделима: косимаки[105] с десятью складками из однотонного крепа, почему-то повязанная поверх кимоно, а волосы – идеально прямые, распущенные и длинные, словно до самой поясницы по спине её стекает смола и лишь цветок умэ жалеет, баюкает, нежно-голубой, а не розовый, прихваченный льдом и навеки в нём упокоенный. Единственным ярким пятном был её желто-рубиновый пояс с бронзовыми бубенцами, завязанный на животе самым простым бантом, который она носила как свой собственный, но который ей на самом деле не принадлежал.

Это был пояс Кёко.

– Ты преследуешь меня, кошечка-оммёдзи?

Когда юки-онна наконец-то остановилась и повернула к ней голову, бубенцы на оби знакомо звякнули. Кёко до дрожи пробрал не холод снега, пляшущего вокруг неё, а этот мелодичный звон, причиной которого впервые в жизни была сама Кёко. Вероятно, пояс не имел предпочтений относительно того, кому служить – кто надел, тот и хозяин. А раз Кёко отобрать его хотела, значит, умышляла зло. Она чувствовала себя так, будто и впрямь на что угодно пойти