Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Какой он тебе подозреваемый?! Это всего лишь игрушка!

– Вот и поиграем с ним. Дурно воспитанные дети нередко швыряют свои игрушки о стены, а я, по мнению окружающих, тоже воспитан не очень и тоже до сих пор ещё дитя. Уверен, быстро опомнится эта забавка, уже через час найдёт к хозяину дорогу. – Соя процедил сквозь зубы слишком нервно для того, кто не был Кёко – ученицей, оставшейся без своего учителя в поселении ёкаев. Как будто переживал за исчезновение Странника даже больше её. Или, возможно, попросту бесился, что его тоже оставили в дураках.

– Я ведь уже пыталась, пока мы шли сюда, ты видел! Не знает он или не может. Отстань от него!

– Раздражающие, – фыркнул на испуганно дрожащего мотылька Соя.

– Милые! – возразила Кёко громко.

Соя затих, застыл со звенящим живым стёклышком в руке и задумчиво повернул к Кёко маску, под которой даже глаз не было – только тьма.

– Ладно, – неохотно произнёс он. – Милые.

И медленно разжал пальцы, отпуская мотылька на свободу. Тот сразу забился Кёко обратно под воротник, а она вздохнула облегчённо и поспешила скорее Мио с Кирой нагнать, чтобы больше не оставаться с Соей наедине.

Кёко была премного благодарна старейшине, ведь он заботился о них даже больше, чем они сами о себе. Видя, сколь они измотанные, мятые и грязные стали к вечеру, он им прямо в хижине набрал офуро с горячей водой, а сам тем временем приготовил ужин. Свиная отбивная в панировке с рисом, щедро залитым жидким омлетом и солёным соусом, может, и не решила их проблемы, но как будто сделала их более сносными. К тому же это было любимое блюдо Кёко, так что ей стало легче с первым же кусочком, который она протолкнула себе в горло, несмотря на тошноту. Казалось, запах плесени и сырой земли так въелся в кожу, что до сих пор сидит на ней даже после того, как она сорок минут тёрла себя скребком и крошкой от подгоревшего ячменного хлеба[100]. За этот день ей пришлось побывать в пещерном храме дважды: после того, как они проверили каменные фонари и завесу, они вернулись в храм, уже в полной боевой готовности, и осмотрели всё ещё раз – безмолвный и пустой, без единого намёка на то, что им всё это не померещилось. Тогда же Кёко попыталась отыскать в туннеле оставленный ею пояс.

Тщетно. Не отыскала. Украли. Лишилась ещё одного своего преимущества и реликвии, подаренной ей так искренне, с уверенностью, что она будет достойно её носить. «Хочешь уничтожить что-нибудь священное, сокровенное и уникальное, чтоб с концами оно кануло в бездну, – доверь это Кёко Хакуро», – так теперь будут говорить. Ни меча цельного, режущего, ни пояса, предвещающего о приближении зла и мстительных духов.

«Всё потеряла, всё! Даже учителя!»

Кёко набила рот рисом, утрамбовала его за щёки, чтобы не зарыдать в голос. Однако, возможно, зря она жаловалась: точно так же, как потеряла уже многое, многое она обрела. Правда, совсем не то, о чём просила, ибо никогда и ни при каких условиях ей и в голову не приходило, чтобы иметь короб, исполняющий желания. Но именно к нему она сейчас приваливалась спиной, зажав между собой и стенкой, защищая то, что от Странника осталось, прямо как цукумогами.

«Вернее, что он оставил… Знала бы, не продиралась бы ночью по снегу несколько часов кряду и не бросала ради этого вызов десятерым хатамото-якко!»

Допускать мысль, что Странник бросил короб здесь вынужденно, потому что выбора другого не было или потому что он не успел его забрать, Кёко себе не позволила. Иначе зарыдала бы точно.

«Фуса. Я позабочусь о тебе столько, сколько нужно, пока твой хозяин не объявится и не заберёт тебя».

Обычно бродячий пёс, увидавший, как что-то упало со стола, тут же за добычей бросается, но Соя вёл себя на удивление спокойно. Кёко всё ещё задавалась вопросом, как именно он сумел проникнуть в публичный дом, не только выследить их, но и так ловко воспользоваться всеобщей суматохой и, главное, пройти мимо Странника, когда он даже Кёко за руку ловил, если она пыталась стащить лишнее морское ушко из тарелки. Такая проворность заслуживала восхищения. И того, чтобы Кёко этот короб вообще привязала к себе ремнями. Ведь если Соя смог Странника обвести, то и с ней справится в два счёта. Именно поэтому она и загородила Фусу собой. То, что Соя сейчас даже не поглядывал в их сторону, устроившись поближе к печке с мокрыми, распущенными и рассыпавшимися по бархатной юкате волосами, и увлечённо поедал рис, засовывая его под маску, вовсе не значило, что он не попытается украсть короб позже.

«Небось ждёт момента, когда с фонарей барьер снимут, чтобы сразу с равнины убежать», – размышляла Кёко, подозрительно сощурившись. Мио обещала помочь за ним присмотреть, но вместо этого опять сопела на нагло присвоенном футоне, свернувшись кремовым, похожим на рисовый пирожок клубочком.

– Он уже делал так прежде? Твой учитель.

– Нет… Порой мы с ним разделялись, в Симабаре, например, но не то чтобы надолго, всего на несколько дней. Правда, тогда я тоже не знала, где он и с кем… Пропадать и испытывать меня – в его характере, но не при таких обстоятельствах.

– При каких «таких»?

– Ну, я мононоке имею в виду…

«Не забудь, о чём я тебя просил: никто не должен знать о моём состоянии».

Кира промычал задумчиво, а Кёко продолжила жевать. Соус весь рот ей заляпал, а у Сои, не обременённого манерами, как все ёкаи, даже капал с подбородка. Они оба ужасно проголодались, и Кёко догадывалась, что Кира решил накормить их перед разговором просто потому, что его отвлекало урчание их желудков.

– Что касается того туннеля от рощи до храма, про который вы рассказали… – снова заговорил Кира. – Да, помню такой. Их под деревней много, они появились здесь ещё до нас, но из-за частых обвалов никто нынче не рискует ими пользоваться, разве что какие-нибудь цутигумо[101].

– А что насчёт храма? – спросила Кёко в промежутках между пережёвыванием еды. – Кому он посвящён?

– Никому.

– Как это?

– От людей, живших здесь до Тамамо и нас, достался. Ёкаи не молятся и не возносят почести богам, ибо у нас принято считать, что лишь удача разделяет нас и ками. Все мы дети одной Идзанами, не так ли? А брату не пристало молиться брату. Однако именно в храме раньше свадебные церемонии устраивали – не то чтобы ради божеств, просто собирать столько ёкаев, кроме