Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– А точно ли безопасно обсуждать всё это здесь? Ква-ква!

– Нигде сейчас небезопасно. Я наложила чары на свечи, никто на расстоянии больше трёх кэнов не увидит и не услышит, что мы здесь, но полной защищённости они не гарантируют. Коль не хочешь стать как Рицука, то нужно быть как можно тише – даже тут.

«Рицука… Они говорят о том безликом, которого мононоке вчера убил?»

– Он сам виноват. Какой блохе взбредёт в голову перепрыгивать с собачьей шкуры на лисью у всех перед носом? Повезло ещё, что нас за собой не утянул!

– Ску-учно. Очень скучно. Кишки, кишки, кишки! Дай мне кишки, брат!

– Хватит верещать, брат. Ты уже ел кишки на завтрак. Они же будут на обед. Потерпи немного.

– Кишки, кишки! Хочу кишки сейчас! Чем юнее, тем лучше.

В пещерном храме холодно было, но Кёко похолодела и того сильнее. Нечто выскочило перед свечной чашей на двух ногах, но с двумя головами и четырьмя руками, не то сросшееся, не то слипшееся. Все конечности минимум длиной в один кэн были, а оттого и рост существа – тоже. Великан, как тэнгу, но уродливый, кожистый и лысый, кажется, даже без одежд.

– Интересно, а какие на вкус кишки Дикого лиса? – проурчала одна голова.

– Если всё получится, то узнаем! – раздражённо ответила ему другая.

– Дурак, для того чтобы узнать, наоборот, должно не получиться! Поедим до отвала зато… Девочку я тоже сожру, а заодно и её кошку.

– Поддерживаю, поддерживаю!

– Вы только желудками и можете думать, идиоты.

– Не сердитесь, госпожа! Вам мы тоже что-нибудь оставим. Девочку в таком случае и её кожу. Белая, как вы и снег…

– Она-то снег? Пф-ф!

Кёко прислонилась спиной к алтарю и решила больше с места не двигаться, ближе не подходить и ждать, пока те не уйдут. Не могло это хорошо кончиться, когда она с такой дерзостью слушает разговоры о самой себе. Судьба непременно должна была отомстить за такое, и, чтобы избежать расплаты, Кёко на корточках прокралась чуть дальше, к другой статуе – тоже лисьей, инкрустированной колотой яшмой и слишком гладкой на фоне ветхого храма, словно её только-только возвели. Где-то тут должен был сидеть Соя, но его не было. Кёко зажала между пальцами один из последних оставшихся у неё талисманов «Сокрытое» – на тот случай, если кто-то из ёкаев пойдёт обратно и потребуется выкроить одну сокровенную, вытканную сигилами минуту, чтобы стать невидимой и улизнуть. Маска надёжно маскировала её присутствие, одежды не шумели и не звенели без пояса, и она могла просидеть так ещё хоть час, возможно, узнать больше или, по крайней мере, дождаться, когда можно будет без риска вернуться обратно в туннель…

Но расплата за любопытство, дерзость и самонадеянность всё-таки её настигла.

– Эй, госпож-жа. Вы чуете? Тут кто-то есть.

Где-то капнула воском и угасла свеча, а следом за ней – все, что были в пещерном храме. Сердце Кёко от испуга подскочило к горлу и застряло там – не вдохнуть, не выдохнуть.

«Я же не снимала маску! Я не снимала!..»

Мышцы её обратились в камень, она словно превратилась в продолжение ониксового лисьего алтаря, и всё, что могла – это застыть в сомкнувшейся тьме и молиться, потому что было даже непонятно, куда бежать и от кого.

Где-то перевернулась одна из чаш, упала и разбилась, а тишина подхватила треск и пронесла по пещере эхом. Затем ничего не происходило добрых пять минут, но Кёко снова мало-помалу начинала видеть, будто глаза привыкали к темноте, а её маска набиралась силы.

«Должно быть, те чары, о которых они говорили, начали развеиваться, как только погасли свечи».

Но не успела она обрадоваться и, пользуясь случаем, хотя бы осмотреться, как услышала:

– Кёко!

Талисман, зажатый между средним пальцем и безымянным, так и остался неиспользованным, выпал у неё из рук и расстелился где-то на полу. Запрокинув голову вверх, Кёко столкнулась носами с тем, от чего бубенцы на её поясе, если бы тот всё ещё был бы при ней, зашлись бы в неистовом звоне.

Словно вторая голова, выросшая у алтаря, к ней склонялась бурая лисья морда, пришитая к отрезанному человеческому лицу; так близко, что поразительно, как Кёко до этой секунды не чувствовала исходящий от неё смрад. Нос у морды влажный был, прямо как у живого зверя, но – от крови, что капала с него прямо на её одежду.

– Беги! Туда!

Соя схватил Кёко за шиворот кимоно и дёрнул на себя. Она не поняла, кто из них двоих – а может, мононоке – уронил алтарь и расколол его на части. Осколки яшмы засверкали у Кёко под ногами там же, где огненной змеёй растянулся догорающий талисман, и вместе с Соей они бросились невесть куда. Кёко доверилась ему слепо, потому что темнота и пелена снова зрение туманили там, где от свечей в чашах ещё вился прозрачной вуалью дым. Вместе они всё-таки вырвались из храма и цепких рук тьмы, покатились по заиндевелой, хрустящей от снега траве. Кёко сощурилась от резкого света и увидела сумеречное небо над головой, переливающееся от чар нефритовой крошкой, но облегчения не испытала, потому что его тут же закрыл собой нагнавший их мононоке.

Звериные лапы, пришитые к человечьим плечам и бёдрам грубыми нитками с неопрятными стежками. Бурый мех, слипшийся от крови и растущий неравномерными клочьями. Стеклянные глаза с маленькими, как бусины, зрачками и волочащийся позади хвост из плоти, лишённый шерсти, с мелкими прожилками и венами, от одного вида которых тошнота поднималась к горлу. Кёко снова обратила внимание на сокутай и его пурпурный цвет, действительно императорский, хотя тот, кто возвышался над ней, не мог быть императором по заявлению Странника. Но… Кто тогда? А главное – как и зачем?

– Отпусти…

Кёко отползала назад, сбивая локти, протащила за собой Кусанаги-но цуруги по земле и вдруг застыла на мгновение, только чтобы услышать, как голос повторил:

– Отпусти…

Женский. Пасть на лисьей морде, пришитой к лицу, не двигалась. Одежда же – императорского цвета сокутай – определённо была мужская. Туловище, под ним сокрытое, тоже. Но с Кёко говорила женщина – надрывный шёпот, принёсший за собой кисло-солёный запах железа и гниения. Мононоке согнулся пополам, да так и пошёл на неё не разгибаясь. Его морда зависла прямо на уровне лица Кёко, и она выставила перед собой меч, готовая отбиваться.

– Изыди!

Старейшина Кира