Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Жёстких сухих кореньев, подстилок и преград под ногами больше не было, но Кёко всё равно споткнулась.

– Откуда тебе это известно?

– Два горшочка с тунцом решат любую проблему, связанную с кошками, даже демоническими, – отозвался Соя, и тени загарцевали в такт его руке, трясущейся от смеха. – И вину искупят за некрасивое обращение, и откровенный разговор наладят… Неужто не задалась вопросом, отчего Мио так легко отпустила тебя со мной? Продала за рыбу.

– Хотела бы я удивиться этому, – хмыкнула Кёко, переступая через неожиданно возникший горбатый подъём в земле, напоминающий ступеньку. – Но нет.

Динь-динь!

Кёко не стала объяснять, от чего обычно звенит её пояс и почему, но застыла и выставила перед Соей руку, не пуская его вперёд. Воздух в туннеле уплотнился и потяжелел – и без того студёный здесь, под землёй, теперь он вообще сделал кожу под кимоно гусиной. Кёко сбросила с плеча Кусанаги-но цуруги и перехватила его обеими руками, а пока делала это, каким-то образом оказалась позади – Соя потушил кресало и поменялся с ней местами. Остриё его нагинаты и цукумогами на плече Кёко остались единственными источниками света, покуда отражали тот, тусклый, голубоватый и, видимо, свечной, что зареял дальше за поворотом.

– Сними оби, – велел Соя, понизив голос, и дёрнул её за бант, когда они сделали ещё несколько шагов, и перезвон таким громким стал, что растянулся за ними эхом.

– Что? Никогда! Это зачарованный пояс, сплетённой жрицей тутового храма, её подарок. Без него мы не узнаем, когда опасно…

– Мы под деревней ёкаев и, возможно, в логове мононоке или чего похуже. Опасно тут везде, так зачем он нужен? Сними, говорю! С ним нас услышат, а слышать сейчас должны только мы.

Его правоту Кёко (опять) признала только через несколько мгновений, когда, стиснув зубы, всё же послушалась и, с нежностью сложив красно-золотой оби, спрятала его в выемку норы, поклявшись забрать позже. Бронзовые бубенцы звякнули напоследок, когда она их коснулась, а когда убрала руку, тут же замолчали. Без пояса Кёко всегда чувствовала себя нагой, но сейчас знание о присутствии зла и впрямь скорее вредило, чем приносило пользу, раз уж в обмен лишало их укрытия.

А из этого укрытия как никогда хорошо был слышан гвалт.

– Фонари ещё стоят, печати держатся. Но что, если прорвутся?..

– Это не противоречит плану, даже, наоборот, сильно ему поспособствует.

– Но он уйдёт… Возможно, уже ушёл. След потерялся. Весь день убил на поиски, и ничего!

Приостановив Кёко рукой, Соя отодвинул её себе за спину, когда пробежавшая за порогом туннеля тень едва не напоролась на кончик его красного носа тэнгу. Чуть дальше теней ещё больше скопилось, Кёко выглянула из-за плеча Сои и насчитала около пяти. Вряд ли они принадлежали людям, потому что в голосах было мало человеческого: один напоминал шипение змеи, другой – цокот, словно от копыт, а третий – кваканье. На равнине Насу не жил никто, кроме ёкаев, а значит, то и были ёкаи – их тайное собрание.

Вот только что это вообще за место?

У Кёко, выросшей в Камиуре, причислить его к «храмам» не повернулся бы язык. В родном городе один из них, возведённый самым первым, насчитывал порядка двух с половиной тысяч лет, и то он был в лучшем состоянии, чем этот. Там неизменно пахло благовониями из мирры и теплом, а здесь – забвением. Может быть, под потолком этого сооружения, куда их привёл длинный подземный коридор, когда-то тоже витал священный дым, но теперь же осталась только сырость, как в болотах. Единственным, что подсказало Кёко, где они, были тории – красные, облезлые и косые. Впервые она видела, чтобы они стояли внутри храма, а не снаружи, а сам храм располагался под землёй.

Те, кто молился здесь, как будто намеренно от богов прятались. Вместо традиционного дерева – тёмно-серый камень, блестящий и обтёсанный, а вместо симэнава – связки с ветряными колокольчиками под рельефным потолком. Благодаря их перезвону Кёко с Соей до сих пор и не засекли. В ониксовых чашах множество тонких свечей горело, они текли от жара и закручивались спиралями. Обычно такого света Кёко было достаточно в этой чудодейственной маске, чтобы видеть, но сейчас почему-то нет. Более того, в прорезях для глаз рябило, будто пелена какая-то кружилась и оседала на ресницах. Даже не разобрать, кто стоит и говорит вдали.

Однако Кёко была решительно настроена это узнать.

Соя вынырнул из коридора, когда тени сдвинулись в глубь пещерного храма, и юркнул за колонны и камни, подпирающие стены. Кёко последовала за ним, стараясь не отставать, несмотря на то что будто бы ослепла – на второй глаз тоже. Хотела было сдвинуть маску, решив, что без неё попроще будет, но вовремя опомнилась: «Нет, она мою суть прячет. Без маски точно учуют. Должен другой способ быть…»

И он был – подойти поближе.

– Кёко!

Соя позвал её, но она сделала вид, что не услышала, и двинулась вперёд. В конце концов, если для него всё происходящее – избавление от скуки, то для Кёко это настоящее сражение за право называть себя оммёдзи. А ещё она ученица – и у неё есть учитель, которого она не может подвести.

– Нуж-жно его найти, – прошипела нурэ-онна – существо с женской головой и голой грудью, но змеиным телом, которую Кёко всё-таки смогла разглядеть, ибо пелена рассеялась, когда она спряталась за каменной фигурой. Та оказалась блестящим алтарём в форме лисы из чёрного оникса, сидящей с одной приподнятой лапой. Шафраново-зелёная чешуя нури-онны почти сливалась с мхом, которым порос хвост статуи и из-под которого Кёко высунула свой любопытный нос. – Притащ-щить обратно! Без-з него нельзя последнее жертвоприношение проводить.

– У нас ещё есть тот, другой, и ученица-кошечка, ква! Должен был прийти всего один, а получили троих на выбор. Нам опять везёт. Ква-ква!

Кёко высунулась чуть дальше, чем до этого, впитывая каждое слово.

«Так, значит, Странник прав был – за ним следят. А вместе с тем за нами всеми! Но…»

– На что нам ещ-щё двое? Никто, кроме Дикого лиса, не подойдёт. Что думаете, госпож-жа?

– Я тоже так считаю, – ответил голос женский, бархатный и певчий, почти такой же сладкий, как у таю, которых Кёко встречала в Симабаре. У любого мужчины, говори с ним кто-то подобным тоном, душа бы тело от счастья оставила. – Они от одной слюны и