Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Всё это время камень закрывал собой яму. Нет, нору.

– Это скорее лаз, – оспорил её утверждение Соя. Кёко даже не заметила, как сказала это вслух. – Похоже на вход в старый туннель, который из-за разрушения камня, вызвавшего сдвиг почвы, снова открылся. Хочешь, посмотрим, куда ведёт?

– А?

Странник никогда ей подобного не предлагал. Либо отваживал мягкой, но сильной рукой с талисманом, веля оставаться на месте, либо, наоборот, толкал вперёд – иногда буквально, прямо в спину. Но чтобы идти рука об руку, поинтересоваться её желаниями и что она думает об этом, оставить выбор за ней – такое случалось редко. Возможно, даже никогда. Она настолько к тому привыкла, что теперь, оказавшись главной, опешила и даже не сразу нашлась что сказать. Откровенно говоря, она не доверяла Сое настолько, чтобы лезть с ним в узкую тёмную нору, но он так склонял голову вбок, явно улыбаясь ей из-под своей маски – он каждый раз издавал одинаковый урчащий смешок, когда делал это, – что Кёко постыдилась бы трусить. И наконец-то кивнула.

– Эй, эй, не смей! Я за тобой туда не полезу! Я кошка, а не землеройка. – Мио цапнула Кёко по бедру, растопырив на лапе когти, когда та уже ноги в дыру свесила и собиралась позволить себе соскользнуть внутрь.

– Так не лезь, – сказала Кёко просто. – Иди поверху. На юг. Посмотри, что там, потом расскажешь. Так даже быстрее управишься.

– Ты мне теперь приказы отдаёшь?!

– Даже если так, то ты не обязана их слушать. Как, впрочем, и я твои, болтливая кошка!

– Ах ты маленькая… Тц! Компания безликого на пару с лисом пагубно на тебя влияют. Тебя бы к кошкам на воспитание. У нас, когда котёнок кусается, его в ответ кусают, чтобы понял, каково!

Соя рассмеялся, да так звонко, что Кёко перестала с Мио ссориться лишь для того, чтобы не доставлять ему ещё больше удовольствия потешаться над ними. Она отпихнула от себя Мио, вцепившуюся в её бант, и сиганула вниз, в нору. Вернее, проскользила: лаз оказался длинным и крутым, как горка, и у Кёко даже сердце прихватило от резкого спуска. Но она ни о чём не жалела. То ли безрассудство и решимость Сои – те самые, что Мио называла «пагубными», – и впрямь заразны были, то ли всё дело было в том, что двигало ей весь последний год, помогая принимать отважные решения, но в то же время её останавливало.

«Странник. Нельзя подвести Странника!»

Пробираясь с низко опущенной головой по туннелю, такому тёмному, что даже в маске ёкая здесь можно было свернуть шею, Кёко слушала шаги Сои, идущего позади, и периодически проверяла сидящего у неё на плече цукумогами, на крыльях которого играл искристый белый свет. Соя сам его зажёг, снисходительно предложив не тратить талисманы и достав кресало, которое огонь высекало само по себе от постукивания пальцев по вырезанным на железе иероглифам, знакомым и не очень: «Тепло», «Искра» и нечто, похожее на «Год» или «Месяц» на каком-то из далёких диалектов.

Сырая земля крошилась под пальцами, в лицо лезли сухие, сроду не видевшие солнца травы, а косточки мелких грызунов хрустели под подошвой, разбросанные кучками, будто собранными здесь намеренно, и тем самым наталкивающие на определённые мысли. На входе они обнаружили как раз горстку таких, а вокруг – слишком гладкие стены, будто отшлифованные человеческой рукой. Кёко брела по туннелю медленно, осторожно, но их с Соей тени скакали туда-сюда в нетерпении, растекались вокруг бурными волнами, и даже с кресалом в туннеле оставалось темно до дурноты. Кёко, предпочитающей воздух и простор, карабканье по крышам и прыжки по верхушкам деревьев, было особенно тяжело. Узко, мало места, душно и оттого тревожно. Постоянно приходилось сгибаться пополам. Благо через несколько кэнов она наконец смогла выпрямиться – туннель начал расширяться. Только Соя всё так же шёл полусогнутым, будучи слишком высоким. Он то и дело цеплял торчащие из стен корешки и ветки своей косой, на сей раз тугой и приглаженной.

– Повезло тебе, – всё же обронила Кёко, когда кресало нечаянно погасло, выпав у него из рук, и Соя, выругавшись, щёлкнул и зажёг его заново. О, не передать словами, какую острую зависть она испытывала, просто наблюдая за ним! Прямо как в миг, когда Ёримаса впервые вложил в руки Хосокаве настоящий, выплавленный из стали меч, а ей оставил его деревянную палку. Кёко тогда жуть как мальчишкой родиться хотелось, а теперь – ёкаем. – Когда ты ёкай, можно тратить сколько угодно ки, не экономить внутренние запасы и даже создавать такие прелюбопытные вещицы!

Соя замычал в ответ, опять постукивая пальцем по кресалу, чтоб перестало так мигать.

– Даже если бы я был человеком, всё равно бы тратил ки направо и налево. На всё, что мне заблагорассудится, забавы ради и просто так.

– Зачем? – Кёко даже шаг от удивления сбавила. – Совсем дурак, что ли? Если останешься без жизненной силы, считай, что умрёшь.

– Жизненная сила восстанавливается.

– Да, но медленно. Гораздо медленнее, чем кровь. А что случается с человеком, когда он потеряет слишком много крови?

– Большинство оммёдзи умирают намного раньше, и отнюдь не от этого.

Кёко передёрнулась, об отце, Акио Хакуро, вспомнив, но говорить о том не стала. Согласиться с Мио и то не так позорно было, как признать, что Соя прав.

– И всё же ты глуп, если всерьёз считаешь, что люди не должны беречь своё ки только потому, что они в любой момент от мононоке погибнуть могут. Не знала, что у ёкаев так много общего с пьяницами. Те себя тоже так оправдывают, мол, наслаждайся жизнью, не думай о завтрашнем дне, ведь он может не наступить…

– Ты хорошо изображаешь пьяниц. – Соя повеселел, когда Кёко голосом изобразила камиурских нищих, которые часто собирались неподалёку от идзакая, выпрашивая лишнюю монетку. – А если бы ты знала, что умрёшь в тридцать, например, или сорок, то что тогда? Стала бы ки использовать смелее?

– Разумеется, ведь мне не пришлось бы его беречь так, как если бы я знала, что доживу до ста.

– Но ты не знаешь, что доживёшь до ста, – подловил её он, и Кёко не понравилось, как возведённая ею защита от того загудела, будто вот-вот расколется. Её вокруг Кёко дедушка годами возводил, а Странник укрепил и в довесок покрыл сталью. – Ты не можешь знать, умрёшь ли в тридцать. Ты не можешь знать, умрёшь ли в сорок… И даже будешь ли жива