Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Роща клёнов-момидзи в самом центре деревни была сердцем в теле равнины: вечнозелёные камфорные деревья переплетались с вечнокрасными, а не увядшее до конца лето отчаянно цеплялось за бессмертную осень, ибо со всех сторон на них наседала зима. Где-то там, за красно-бело-зелёной чертой, похожей на шрам, таился проклятый камень Тамамо-но Маэ, а ещё, как выяснилось, около трёх сотен цубо[98] земли, хотя снаружи священная роща, казалось, занимала площадь не больше маленького дворцового сада. Кёко будто на другом конце Идзанами очутилась, когда в неё ступила. Даже лунный свет здесь преломлялся иначе, разливался по листьям переспелой, воспалённой розовизной. И если оглянуться, ни одного дома, ни одного ёкая не было видно и слышно – сплошь кленовый лес, в котором, в отличие от камфорного, не обитали кодама. Деревья оставались глухими, безмолвными и неживыми, когда Кёко трогала их рукой, и даже цукумогами на её плече чувствовал себя неуютно, жалобно позвякивая.

– Что такое? – спросила у него Кёко и вслепую потянула пальцами за край треснутого крыла, поддразнивая. – Уже не терпится пожаловаться на меня учителю, что нарушила обещание, которое дала? Я не пойду к камню Тамамо, не бойся. Мы просто поищем Сою.

И они нашли его уже спустя несколько минут по шуму, а он нашёл себе, как выяснилось, нового врага.

Мускулистая фигура, пять кэнов в высоту и два в ширину, могла бы достать рукой до верхушки любого клёна здесь. Не просто мужская, а демоническая в самом жутком смысле. Страшная, нет, даже ужасающая! Первый раз Кёко тэнгу воочию увидела, а не на картинах из шёлка и бумажных дверях горных храмов и самурайских домов. Но они имели с реальным тэнгу поразительное сходство: нос такой длинный, что на него можно вешать ключи; подбородок с курчавой белой бородой изогнут и вздёрнут, брови косматые, глаза маленькие и жёлтые, а уши острые, как и зубы. И кожа будто тоже багряными листьями момидзи облеплена, а на теле – пластинчатый чёрный доспех…

«Нет, не доспех, – поняла Кёко быстро, когда пригнулась, выглянула из-за дерева и, незаметно приподняв маску, пригляделась получше. Так же, как она с Кирой ошиблась, приняв его крылья за плащ, она ошиблась и в этот раз: – Крылья! Это тоже они!»

Два размашистых чёрных крыла огибали массивное туловище, а что находилось под ними – загадка, ибо каждое перо – броня, прочнее стали. Соя её всё пробить пытался. Нагината мелькала у него над головой, крутилась колесом, но с лязгом отскакивала назад и чуть ли не вылетала из рук. Тэнгу над ним смеялся. Ещё бы! Соя для него – лишь мелкая собачонка, лающая на гору. Забавы ради тэнгу не спешил расправляться с ним, постукивал по плечу длинным цуруги[99], на остриё которого, казалось, облака цеплять можно, как рыбу на удочку. Тэнгу орудовал им одной рукой, когда наконец-то перехватил массивный золотой эфес и рассёк воздух и тень, которая осталась от вовремя улизнувшего Сои. Лезвие подняло за собой облако пыли и снега, а сталь – звенящий крик, в следующую секунду встретившись с нагинатой. Признавать поражение Соя упрямо отказывался, но то было понятно: с таким громоподобным ёкаем единственное поражение – это смерть. И что они только не поделили – гора и собачонка?!

– Такими темпами этот безликий не жилец, – промурлыкала Мио откуда-то сверху, высунув обожжённую морду из-под листьев, и Кёко схватилась за сердце от неожиданности. Даже не заметила, как кошка за ней последовала в рощу, ведь ещё на полпути та отстала. – Ох, до чего отчаянно дерётся! Аж аппетит взыграл. Вот бы сюда, к такому славному зрелищу, баранью ножку или ещё какую закусь…

– Ты только поесть горазда, – буркнула Кёко на неё. – А делать-то что будем?

– Как что? Смотреть!

«Вот только если просто стоять и смотреть, то Соя, вероятно, умрёт. А коль умрёт, то весь план Странника пойдёт под хвост вечно голодной Мио».

И, тихонько спустив с плеча Кусанаги-но цуруги, Кёко велела кошке оставаться на месте и перебежками от дерева к дереву подобралась к поляне.

– Носить лик моего рода смеешь, собачий помет? – Раздайся голос тэнгу откуда-нибудь из тёмной пещеры, любой бы решил, что то рычит медведь. Слов почти не разобрать было, зато ярость его почти осязаемой по воздуху плыла. Он пнул Сою в грудь и отправил его кувырком по сугробам.

Даже у тэнгу кожа не была и вполовину такой красной, какой уже стала у Сои. Неизвестно, было ли что-то под его маской кроме рта, которым он вечно норовил сказать какую-нибудь колкость, но крови из-под неё на ворот текло достаточно. Он поднялся в охапку со своей изрядно поцарапанной нагинатой, встал нетвёрдо, но решительно, и вытерся начисто чёрным рукавом, который тут же всё в себя впитал.

– Так лучше? – спросил Соя, раскрыл веером пальцы перед лицом, поиграл ими, будто воздух в косу заплетал, и маска его – действительно иронично тэнгу – переменилась, ещё более уродливой стала и неказистой. Нос удлинился и приобрёл несколько зазубрин, клыки повылезали изо рта, а на подбородке вздулась почти натуральная бородавка. – Похоже на твою мамашу?

Тэнгу взревел, а Кёко выдохнула: «Вот теперь пора!» Иначе они со Странником точно без помощи останутся, а сам Соя – без рук и ног. Он уворачивался ловко, явно привыкший иметь дело с противниками, что превосходят его по комплекции и росту. И всё же с каждым взмахом меч тэнгу опасно приближался к тому, чтоб Сою настичь – вспороть горло или грудь. И когда лезвию до них осталось слишком мало сунов, а сам Соя от усталости выронил нагинату и, споткнувшись, рухнул на колени и угодил под нависшую смертоносную тень, Кёко кинулась вперёд.

Могущественному мечу – могущественные ножны. Потому ножны Кусанаги-но цуруги были сделаны не из обычной магнолии, а из небесной, той, что, по легендам, во дворце самой Идзанами растёт; той, под которой богиня поёт на рассвете, чтоб всё живое проснулось, а вечером – чтобы уснуло. Дерево то самой жизнью заведует, ибо подпирает собой спину Матери Всех Матерей. Потому вреда то, что из него сделано, причинить не может, но усмирить и выдержать любой вес – вполне.

Не дрогнули ножны, даже не треснули. Только руки Кёко согнулись в локтях, но, упав на колени, как Соя, она удар выдержала и даже отбросила меч тэнгу. Краснокожий ёкай отшатнулся, и Кёко успела выпрямиться, снова перехватила ножны