Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

отличалось: тот же футон, только, возможно, помягче, набитый птичьими перьями (Кёко догадывалась, что журавлиными), и бумажные фонарики на крючках. Из-за ширмы сюда почти не доходило тепло ирори, и Кёко, раздевшись, закуталась в одеяло до подбородка.

Странник так и не лёг, хотя Кёко собственноручно расстелила ему постель и отказывалась засыпать, держа глаза открытыми, пока не уснёт он. Его силуэт рябил на фоне ширм, которыми они окна задвинули, чтобы не впускать внутрь солнце. Спустя полчаса единственный источник света в комнате, подвесной фонарь, тоже стал медленно угасать – не то масло кончалось, не то Кёко после целых суток бодрствования слишком клонило в сон.

– Ты помнишь, что должна делать завтра, верно? – спросил Странник, всё же опускаясь на матрас рядом. Лишь расстояние вытянутой руки разделяло их, но Кёко и это не нравилось: она привыкла спать ещё ближе, жаться на ночлегах к его спине, и теперь с непривычки даже с подбитым овчиной одеялом мёрзла. – Как проснёшься, немедля найди Сою.

– Хорошо.

– Обо мне не тревожься. Занимайся своими делами, сосредоточься на том, что я тебе поручил.

– Хорошо…

– К камню Тамамо не ходи. В хижины, норы, дома к ёкаям – тоже, а коль решишь с кем-нибудь поговорить, то лучше делай то в толпе. Мононоке, терроризирующий долину, теперь не только на свадьбах убивает. И всегда забирает с собой сердца… Значит, нужно вдвойне быть осторожной. Не снимай маску до тех пор, пока мы не уйдём отсюда. Никому не доверяй и не делись тем, что узнаешь, особенно тем, в чём ты не уверена. Как эта уверенность появится, только Сое доложи и предоставь разбираться со всем ему. Помни: ты ученица, но ты уже оммёдзи. И всё же… Сама упокоение проводить не смей. А ещё не забудь, о чём я тебя просил: никто не должен знать о моём состоянии.

– Конечно, – буркнула она.

– Пообещай мне, Кёко.

– Обещаю. Странник…

– Что?

– Почему ты говоришь со мной так, будто…

«Прощаешься?»

Последнее её слово утонуло в темноте, когда Странник одним движением пальцев, даже не доставая талисман, все мысли погасил. Кёко захлестнуло странное, не пойми откуда взявшееся тепло. Одеяло заметно потяжелело. Она заёрзала, пытаясь перевернуться на бок, и вдруг уткнулась носом в чёрный мех одного из лоснящихся хвостов. На лисьих шкурах Кёко ещё не доводилось спать, запах мускуса странно усыплял. А может быть, то делало с ней молоко, которым она запивала кацудон.

– Тогда, в «Бэнтэн», ты скучала по мне?

Кёко с трудом сдержалась, чтобы снова не зажечь фонарь. Она так много упускала, не видя сейчас лица Странника, с которым он задал вопрос.

– М-м, наверное, можно сказать и так, – ответила она.

– Переживала, что я сбегу и тебя одну оставлю?

Голос ровный, ничуть не отличим от того, каким он минуту назад перечислял ей все правила и порядки. Поэтому Кёко постаралась, чтобы её голос не изменился тоже:

– Да.

– Не волнуйся… Этого никогда не случится. Я всегда буду возвращаться за тобой.

Её глаза всё-таки закрылись, и Кёко позволила себе уснуть, решив, что остальное уточнит позже, как проснётся, но бормотание где-то над ухом она всё равно услышала. Заворочалась под тяжёлой, нежной рукой где-то в её волосах, но не проснулась. А на закате, что для них теперь, в деревне Насу, был рассветом, её ждала пустая постель Странника, заправленная и безупречно гладкая, будто он и не ложился. Его самого не было поблизости, но в ногах у Кёко под светом вновь зажжённого фонаря, висящего над постелью, сидел и пел цукумогами, поигрывая крылом с трещинкой поперёк.

– А где твой хозяин? Опять ему не отдыхается, даже в таком состоянии! Не удосужился меня разбудить, – заворчала Кёко полусонно, чудом успев поймать стеклянного мотылька в ладонь, когда он оттолкнулся от её лодыжки, вспорхнул ввысь и ничком упал обратно, неспособный больше летать. – А где… Эй, а где мои талисманы?! Воришка!

Кёко цокнула языком, когда, одеваясь, обнаружила, что связка её талисманов, которые они со Странником обычно на двоих делили, изрядно похудела – вчера ещё тридцать разных насчитывалось, а осталось лишь пять. По крайней мере, самые важные, которыми она чаще всего пользовалась, вроде «Искры». Кёко засунула их за пояс с ворчанием, посадила мотылька себе на плечо, на местечко под воротником, которое ему давно полюбилось, и решила, что Странник, наверное, ждет её за завтраком в общей комнате минки. А если не там, то где-нибудь на улицах деревни, у водопада или возле священной рощи с камнем Тамамо. Словом, ей нужно тоже поскорее приступить к делам. Немедля, как Странник и велел. Его нехарактерно раннему подъёму и отсутствию Кёко тогда не придала никакого значения.

А зря.

XII

Когда Кёко со своей сломанной фамильной катаной наперевес лезла в драку против тэнгу, она знала, что не выдержит и трёх его ударов, но рассчитывала стерпеть хотя бы два. В конце концов, Странник ведь именно это имел в виду, когда говорил «Ты всё ещё ученица, но уже оммёдзи», верно? Верно?.. Или нет? Оказавшись в багряно-красной роще, где обоюдоострый меч сверкнул над ней, чтобы отделить голову от тела, она впервые засомневалась в значении тех самых слов.

Но багряно-красная роща была не сразу. Поначалу вечер-утро её выдался самым что ни на есть спокойным и даже, можно сказать, обычным, насколько утро вообще может таким быть в деревне, где живут ёкаи.

Равнина Насу будто бы на живую и мёртвую поделилась: после того, как почти в самом сердце селения безликого убили, даже без Странника Кёко брела в полной тишине, будто по кладбищу гуляла. Птицы там не пели – ни скворцы, вьющие гнёзда в камфорных деревьях, ни пернатые ёкаи, которые обычно тоже голосили каждый час, – а на снегу всё ещё можно было найти бледно-красные следы. Зато на рыночной площади, что, оказывается, располагалась на отшибе, кипела жизнь. Там громыхали повозки, телеги, подметали дороги увешанные бубенцами и костяными нэцке[94] хвосты – лысые и пушистые, кошачьи, барсучьи и лисьи, даже заячьи.

Птичий народ оказался первым, с кем Кёко познакомилась лично, потому что дома их, похожие на гнёзда намного больше, чем хижина Киры, находились высоко-высоко над землёй среди камфорных деревьев, наколотые прямо на ветки или подвешенные, как куколки тутовых шелкопрядов. Сами птицы тут же повыглядывали и свесились к ней, гомоня без умолку о чём-то, да всё не о том. Любопытные чёрные глазки, как пуговицы на чиновничьих рукавах, блестели и совсем не