Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Бедный Рицука, – вздохнул он, по-прежнему не отрывая от лица руку. – Он не обычным кузнецом был, а, пожалуй, самым лучшим. Даже с людьми когда-то торговал, мастерил оружие для самураев… Почему мононоке выбрал его своей жертвой? За что Рицуке такая смерть?! Если это продолжится… если мононоке теперь не только новобрачных убивает… то что же это получается… Я никого больше не могу защитить?

Чёрно-белые крылья затрепетали и поникли, и снова одно пёрышко вырвалось, загарцевало по воздуху и приземлилось прямо ему в чай. Кёко до сей поры молчала, озабоченная состоянием Странника – кровь из его носа только-только перестала капать, а рукав из зачарованных нитей наконец очистился. И всё-таки сказала, не столько потому, что всерьёз допускала, сколько чтобы Киру хоть как-то подбодрить:

– Может быть, старейшина Кира прав и это наше появление на поведение мононоке повлияло? Такое ведь бывает, что мононоке меняют свою стратегию вблизи оммёдзи… Обычно они, наоборот, таятся, но наверняка бывает и обратная реакция.

Странник это предположение не поддержал, и Кёко в повисшей тишине почувствовала себя неловко. Подцепила палочками последний комочек риса из тарелки – до чего же она обожает кацудон! – и положила его в рот, а затем стала медленно жевать, чтобы снова не сболтнуть что-нибудь ненужное. И опять на Странника смотрела: ел-то ел, но неторопливо и как-то неохотно, и половины отбивной не проглотил, хотя бывали дни, когда они с Кёко боролись за лишнюю котлету. В его нефритовых глазах Кёко всегда встречала дикость леса и хищных зверей, его населяющих, но сейчас же тот лес будто тоже заиндевел и потемнел. Даже когда Странник умылся, растопив в кадке снег, и вытерся, вокруг рта его кожа всё ещё была розоватого оттенка. Возможно, потому что остальная побелела, как фарфор, – сними с него кимоно, и никакого другого цвета, кроме чёрного и белого, в нём не останется.

– Говорят, в дом, где веселятся, счастье само собой приходит.

Маё подала голос внезапно. Всё это время она сидела тихо, словно мышка, и по-мышиному в мешке с бобами копошилась, отделяла красные от белых в две корзинки. Кира больше не прогонял её от взрослых разговоров, но и привлекать к ним не стал, даже сам подал кацудон, а ей разрешил заниматься до ночи, чем пожелает. Та пожелала сортировать бобы. Возможно, потому что это позволяло ей рядышком сидеть и подслушивать. Кёко ещё по возвращении в хижину к ней подошла, сразу же оглядела и её фиалковое кимоно, и её хвост, которым, упаси Идзанами, она могла при побеге с водопада зацепиться где-нибудь в панике и покалечиться. Ещё Кёко извиниться за взбунтовавшегося сикигами попыталась, но Маё только улыбнулась в ответ и покачала головой, будто ничего не случилось – ни тогда у водопадов, ни после, в центре селения, хотя Кёко готова была поклясться, что видела в толпе ёкаев её тёмно-бурую шкурку. Вместо ужаса, расспросов о мононоке, жертве и прочих событиях она полюбопытствовала у Кёко: «А в каких городах вы бывали? Вы видели большие храмы, как Золотой? Братец Кира о нём рассказывал. Там есть статуи лисов?»

«Она оставила одну форму, как чешую, и перешла в другую… В такую, в которой никто её не узнает. Уже не Тамамо, но всё ещё лисий дух».

Однако странности Маё было недостаточно, чтобы перерождение Тамамо-но Маэ в ней уличить. Кёко решила понаблюдать за ней, но оба свои рукава крепко перевязала тасуки, чтобы ивовый лепесток больше не смел без спроса появляться. Что-то между всем этим не вязалось, и Кёко начинала невольно раздражаться, как в неудачные дни, когда всё из рук вон валится. Самым важным для неё всё ещё было, чтобы Странник поправился как можно скорее. Поэтому, когда он отодвинул свой недоеденный кацудон, она подтолкнула тарелку обратно и грозно нахмурилась. А он отодвинул его опять. Словно всё делал для того, чтобы помощь Сои им всё-таки понадобилась, а ведь тот даже не вернулся на ночь в минку, пропадал неизвестно где.

Зато вернулась Мио и лениво дремала у очага, будто происходящее – ну разумеется! – её не касалось. Однако и она подняла голову, прижав уши, когда Маё отложила бобы и встала посередине комнаты. В руках её что-то зашелестело: она предусмотрительно набила бобами тканевые мешочки и держала так, как обычно держат бубенцы судзу. Пускай они были далеки от настоящих инструментов, но задавали такт неосязаемой музыке. Маё подняла руки вверх, затем опустила, вытянула спину и плавно, будто играюче, как котёнок, закрутилась на кончиках босых пальцев.

– Маё, – произнёс Кира. – Это сейчас неуместно…

– В дом, где веселятся, приходит счастье, братец, – повторила она.

И в чём-то, знала по опыту Кёко, Маё была права: мужчины шли к танцовщицам, чтобы хоть ненадолго отвлечься, и то же самое делали женщины – направлялись к мико в храм. Танец и для Маё стал отдушиной. Получился не идеальный, конечно, – слишком мало практики для одного раза, – но последовательность, которой Кёко её у водопада учила, она воспроизвела один в один. Даже у Странника дрогнул уголок губ, и часть недоеденного кацудона исчезла у него во рту, когда они трое смотрели на первую в жизни Маё кагура. Жаль, что недолго.

– Маё! Довольно!

Кира одёрнул её резко, совсем не нежно и не по-отечески, как разговаривал с ней прежде. Его плечо подскочило вверх и резко опустилось. Нос недовольно сморщился от злости.

Маё остановилась и бросила руки вниз. Мешочки упали, развязались, и их содержимое рассыпалось по полу. Бобы раскатились по всей комнате, застряли в щелях меж половицами и потерялись в тёмных углах.

– Прошу меня извинить, – вздохнул Кира, поднялся и глубоко поклонился, прежде чем отправиться за Маё, убежавшей за деревянную ширму. Та делила пространство минки на общую комнату и две небольшие спаленки. Маё и Кира временно делили одну, а вторую отвели для гостей.

Решив, что дожидаться его возвращения не только бессмысленно, но и неловко – из-за ширмы доносилось шмыганье носом и вкрадчивый мужской голос, – Кёко прибрала тарелки, помыла в кадке и сложила посуду, а затем принялась устраиваться на ночлег. За последний год они со Странником много где ночевали: на голой земле в колыбели из хвороста, в амбарах крестьян рядом с домашним скотом, у печи в лачугах, где им соглашались дать ночлег за пару вещичек из короба, в замках, рёканах и даже в хондзинах… Гнездо мало чем от них всех