Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Странник!

Кёко чудом его настоящее имя не выкрикнула, когда он встал на колени перед перешитым, изувеченным императором Коноэ – или кем бы мононоке ни был. Прежде бежал так резво, так быстро и стремительно, но перед злым духом заплёлся в собственных ногах. Схватил за поясом талисманы – обычные, даже посредственные, но хоть какие-то, с иероглифами «Защита» и «Застывание», – но так их и не использовал. Почему? Кёко боялась, что знает ответ. Она к своему ки всегда относилась с таким же трепетом, с каким крестьяне по зиме муку считают, берегла каждую крупицу. Потому-то она знала, сколь мизерного количества жизненных сил требуют обычные талисманы, даже Кёко и та могла себе их позволить. Но Странник… Странник – нет. Если ки – это кровь, то сейчас, после перевоплощения, он до сих пор был с ног до головы в порезах и истекал ей из всех них одновременно.

Кровь закапала на снег буквально – у него из носа, к которому он тут же приложил уже испачканный рукав. Он присел, чтобы никто этого не видел, и Кёко, выставив меч, его собой закрыла – и от ёкаев, столпившихся вокруг, и от мононоке, всё ещё стоящим там с вырванным сердцем в руке. То, размером с бычье, до сих пор пульсировало у него в когтях, а труп с чистым полотном вместо лица, копной серебряных волос и вскрытой грудной клеткой лежал в сугробе. На мгновение Кёко испугалась, что это Соя: даже кимоно у этого безликого похожим было, чёрное, только без серебряной каймы, а рядом что-то металлическое лежало, правда, не оружие, а чугунные щипцы.

– Опусти его, – прошептал Странник и дёрнул Кёко за рукав, когда она уже согнула в коленях ноги и схватилась другой ладонью за рукоять меча, готовая обнажить его осколки. – Мы здесь всё равно ничего уже не сделаем. Для помощи слишком поздно, а для попытки изгнания – рано.

И Кёко, стиснув зубы, действительно опустила Кусанаги-но цуруги, прекрасно понимая, о чём он говорит. У них не было никаких шансов положить конец этому кошмару прямо здесь и сейчас, а значит, оставалось только смотреть, как уродливый дух на двух лисьих лапах заканчивает начатое, пряча трепещущееся сердце себе за воротник. Его глаза, больше на чёрные бусины похожие, как будто бы тоже не от этой морды, а пришитые камешки оникса, страшно вращались, оглядывая всех, кто столпился вокруг, но не двигался ни взад, ни вперёд от ужаса. Затем мононоке посмотрел на Кёко, и Странник встал, закрыл её, расправив плечи. Спустя мгновение даже следов от лисьих лап на снегу не осталось – только вмятина от хвоста, который растворился в кружащемся в воздухе снегу и влажном тумане самым последним. Мононоке исчез.

– У тебя всё ещё кровь идёт, – заметила Кёко тихо, рассматривая профиль Странника – непривычно резкий и осунувшийся.

На сей раз он не стал вытираться. Опустив рукав, Странник позволил красной дорожке из носа обогнуть изгиб рта и собраться в ямочке над верхней губой и на подбородке, а после оторвался от Кёко, прошёл к растерзанному телу ноппэрапона и опустился рядом с рыдающей над ним женщиной, которая, несмотря на такое же отсутствие лица, кричала и горевала сильнее, чем Кёко когда-либо видела. Пурпурный подол кимоно Странника намок от снега, за ним по земле протянулась тропа из алых капель. Кровь из носа так и продолжала течь, даже когда Кира со взъерошенными перьями явился, а другие ёкаи – ещё несколько безликих, видимо, часть общины – унесли тело с собой.

– Я так устал, – вздохнул Странник, прикрыв глаза. Он по-прежнему сидел на том же месте, даже когда все разошлись, и Кёко опустилась рядом с ним и взяла под руку, догадавшись, что он просто уже не может сам подняться. – Что-то аж тошнит немного… Надо бы прилечь.

* * *

Кёко много жертв мононоке довелось повидать за последний год: и безголовых, державших свою голову в собственных же руках, потому что одержимый зонт, вовремя раскрывшись, отрезал её спицей, как кусок масла; и вывернутых наизнанку, как брат госпожи Акане в замке даймё; и с выдавленными глазами, и скрюченных, покрытых мокрыми язвами от паучьей лихорадки… Словом, для Кёко не было уже ничего такого в трупном запахе и распоротой груди, но зато было в том, как лежало в когтистой ладони чужое сердце. Потому что смерти и страдания Кёко раньше видела, но охоту – нет. Этот мононоке жертв разделывал, точно они были его добычей, и оставлял себе трофеи.

«Зачем духу физическая плоть? Зачем не просто убивать, но забирать части от убитых потом с собой?»

Пока Кёко размышляла об этом, Странник действовал – методично, взвешенно, шаг за шагом, как обычно:

– Что вы знаете о нём?

– Кузнец. Пришёл в деревню с южных островов, говорил, там слишком жарко, а когда возле печи работаешь, то вообще невыносимо. Жил здесь много-много лет… Ничем особым не отличался.

– Он ходил за мной сегодня, когда я поселение осматривал. Единственный из дома вышел, но близко подойти боялся. Однако… словно бы хотел.

– Половина вас боится, половина – нет, но и те и другие уважают. Возможно, ему было интересно… Что в этом подозрительного?

– Хм, ничего. У этого кузнеца была любимая? Та женщина, что над ним рыдала… Это она? Они двое ведь не пытались сыграть свадьбу сразу после того, как мононоке уничтожил предыдущую, верно?

– Конечно нет. Это было бы изощрённое самоубийство.

– Значит, мононоке явился за кузнецом просто так?

– Ну, Рицука и Сузу были возлюбленными вот уже как сорок лет…

– Но не женились, верно? А ведь ты говорил, что мононоке появляется только во время свадебных церемоний, поэтому если не устраивать никаких торжеств, то в деревне относительно безопасно.

– Может быть, они принести клятвы друг другу попытались? Дома или у алтаря. И это всё равно духа разозлило…

– Маловероятно.

– Тогда я не знаю. Я… я правда ничего не знаю. И даже не понимаю уже!

Кёко хотелось воскликнуть то же самое, что и Кира, но она, в отличие от него, сдержалась. Он же прижал ко лбу ладонь и провёл ею от переносицы до корней волос. Кира сидел напротив Странника во время ужина, который здесь был скорее завтраком – у ёкаев и впрямь время суток перепутано, – и на улице уже зачинался рассвет. Сама же трапеза напоминала один из тех допросов, какие Странник с Кёко раньше проводили. Но он на Киру не давил – сил, наверное, на то не было. Странник спокойно ел свою отбивную в панировке, кладя на язык кусочек за