Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

«Соберись, соберись, соберись!»

Кёко никогда прежде подобных мыслей о Страннике не допускала – вернее, не впускала их в себя, всегда позволяла им мимо скользить, как змеям по траве, – и для того, чтобы вдруг начать о таком думать, время было явно неподходящее. Она снова глянула на вершину водопада, над которой волновались облака, а затем на Странника, который волновался тоже, притоптывая в ожидании, когда она ослабит пояс. В конце концов Кёко сделала это и позволила жёлтой ткани соскользнуть с плеча.

Там уже не болел, но всё ещё светился под фарфорово-белой кожей багряный серп от лисьих зубов. Кровь запеклась по краям и в глубине борозд и теперь напоминала грязь. За время их пути Кёко раны не трогала – боялась побеспокоить, решила, что коль не ноют, значит, и опасности нет, лучше позволить им зажить спокойно. Но Странник так не считал. Нахмурился, едва завидев, и отклонил назад голову. Глаза, что были тёмными, стали ещё темнее. Он до того редко позволял эмоциям брать над ним верх, что Кёко почти не узнавала их у него на лице. Впервые видела, чтобы он сводил брови, морщил нос и сжимал челюсти одновременно, прежде чем за первым бальзамом потянуться.

– Разве у тебя в коробе нет таких же? – спросила Кёко, чтобы занять чем-нибудь тишину, в которой, она боялась, её грохочущее сердцебиение услышать можно. – Зачем было к тануки ходить?

– Бальзамы тануки с моими не сравнятся, – просто и честно признал он, что тоже было на него не похоже. – Они намного лучше. А ты заслуживаешь лучшего.

Отчего-то Кёко показалось, что они не только о бальзамах говорят.

Тот, что полынно-зелёный и совсем жидкий, как древесный сок, оказался прохладным и терпким. Кёко намотала спущенный край кимоно на кулак, удерживая под грудью вместе с дзюбаном, отвернула голову и подставила Страннику голое плечо, а вместе с тем – изгиб длинной шеи, которую он когтями задумчиво, неторопливо обвёл там, где снова дёрнулось её горло. Бальзам, зачерпнутый из маленькой скорлупки пальцем, растёкся по ране, и Кёко вздрогнула. Она даже от зимы вокруг, притупленной чарами, но всё же морозной, так мурашками не покрывалась, как в миг, когда Странник наклонился и вдруг на её шею деликатно подул. Кёко скосила на него глаза и чуть назад не завалилась. То ли тёплый тугой хвост, то ли сильная рука придержали её под поясницей. Снег на берегу, казалось, начал таять.

– Болит, когда вот так касаюсь?

– Г-хм, нет, совсем нет…

– А вот так?

– Тоже нет, – прохрипела Кёко. Снег таял не иначе как от жара, что излучало её лицо.

– Не горит? Нет зуда, жжения или пощипывания?

– Со мной всё хорошо.

– Хм, значит, этот бальзам подходит. Хорошо. Можно тебя ещё кое о чём спросить?

– Разумеется.

– Ты разочарована?

Что бы он ни делал – лизал её, кусал, хватал или обнимал, – Кёко постоянно цепенела, отворачивалась, притворялась, будто то пустяк, и терпела молча, не важно, млела ли на самом деле в тот момент или тряслась от страха. Впервые, пожалуй, она так резко повернулась.

– О чём ты? – не поняла она, и Странник пояснил так же спокойно, как до этого о бальзамах говорил:

– Разочаровал ли я тебя?

Кёко снова замолчала, искренне недоумевая. Ведь ей даже в голову не приходило, что…

– Разочароваться в тебе? – повторила она, как нечто чужеродное для её языка, не осмысляя, а просто имитируя непонятный ей набор звуков. – С чего бы это? Почему? Конечно нет!

Когда во время их совместных странствий Кёко спрашивала у него что-то недалёкое – «А раз ты пищу на вкус не чувствуешь, может, я больше не буду готовить и ты будешь есть её сырой?» или «А те грибы, которыми мы на площади торговали, значит, были тем самым, ну…», – он смотрел на неё ровно так же, как сейчас. Языком не цокал, но словно бы хотел, думая: «До чего нелепое дитя!» Быть может, Кёко и впрямь была нелепой, но она давно перестала быть ребёнком. Спущенное кимоно натягивалось на судорожно вздымающейся груди, бёдра округлыми давно стали – накодо сказали бы нечто вроде «Самое то, чтобы рожать детей!», – и плечи её идеально подходили для того, чтобы их не только кусать, но и целовать. Однако дело было даже не в её зрелом теле, а в том, сколько шрамов прибавилось на нём и синяков. На душе следы тоже были – от каждого мононоке, от каждой их истории, неизменно жестокой и горькой. Так что Кёко ничуть не сомневалась в тех словах, что произнесла, глядя Страннику в лицо почти с вызовом:

– Ты меня никогда не разочаруешь, Ивару. Ты навеки мой единственный учитель-лис.

Он выдохнул даже громче, чем она. На мгновение закрыл глаза, а когда открыл их, Кёко наконец-то узрела в радужке знакомый нефритовый лес, в прежде напряжённых плечах и движениях – лёгкость, а в изгибе губ – почти забытую лукавую улыбку. И всё же где-то там, под всем этим, Странник всё ещё казался печальным. Он ласково тронул затылок Кёко, коснувшись шеи под белым воротничком кимоно. Большой палец его принялся выводить круги поверх её темечка, и такие же круги расходились от водопада, который на фоне её сердцебиения почти затих.

– У меня это не очень хорошо получается, да? – спросил Странник.

– Что именно?

– Чувства. Никогда как следует не получалось. Может быть, тогда, семьсот лет назад, когда я ещё был просто обычным лисом, мне не стоило выходить из чащи…

– Нет, определённо стоило, – ответила Кёко решительно. – У тебя красивый мех, но волосы ещё красивее.

Улыбка стала шире, и лукавства в ней прибавилось.

– Вот это, – Странник прошёлся когтем по краю раны, покрытой бальзамом, прочертил линию под кончиками её волос, которые уже отросли – ещё немного, и свисали бы с плеча, – само собой вышло. Обычно у меня нет территориального инстинкта. Впервые я своё пометил.

– Что?

– Что?

Кёко была готова поклясться, что ещё никогда не видела, чтобы рисунок кумадори на щеках Странника тонул в розовом румянце. Она постаралась убедить себя, что всё это последствия пережитой им лихорадки, ровно как и то, что он сделал дальше.

Отложив скорлупки с мазями так, чтобы они не упали, он наклонился, отвёл ей за ухо самый длинный, выбившийся локон и поцеловал чуть выше края будущего рубца, что от острых зубов непременно останется, когда заживёт. Следом кончиком носа по изгибу её шеи провёл, почти зарылся им в выступившие на коже мурашки и хвостами снова к себе притянул, обняв