Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

уговора, или подарком богов. Как можно догадаться, всё это случалось в истории так же редко, как встреча полуслепой девочки из обнищавшего рода оммёдзи и Дикого лиса. Поэтому и самих сикигами насчитывалось немного, а тех, кто сумел бы познать их природу, и того меньше. Может, в Аояги и впрямь не было ничего своего – одна лишь Кёко и её воля, живущие под древесной корой и розовыми лепестками, – но в таком случае и заботиться о ней Кёко пристало как о самой себе. Поэтому она никогда не командовала Аояги так, как могла бы, если бы совсем не имела совести; не гнала в бой, а поручала лишь мелкую бытовую работу; лечила борозды, даже если те не кровили, как у людей, и укрывала одеялом ночью, если она ложилась рядом, чтобы Кёко было потеплее.

Может, в этом и есть проблема? Может, слишком мягкой Кёко с ней была, случайно порвала узы договора, потеряла власть? Или что-то случилось с дедушкой? Он окреп, выздоровел, очнулся, и поэтому Кёко больше Аояги не хозяйка? Тогда ей бы радоваться, а самой Аояги – уже быть в Камиуре… Но она стояла здесь, возле воды, и по-прежнему смотрела в лес. Спина прямая, руки висят вдоль тела, но вся она напряжена – и вправду твёрдая живая ветвь.

– Аояги, слушайся меня! – закричала Кёко в исступлении, почти срывая голос.

Аояги медленно повернулась. Лицо бесстрастное, как дереву и подобает – не кожа, а кора, – и глаза тёмные, в которых ничего не прочесть. Кёко так опешила, что даже ничего больше не сказала, когда Аояги снова обернулась ивовым лепестком и нырнула к ней в рукав.

– Что это с тобой? Я сказал, что водопад усталость снимает, но… Какое такое место у тебя устало и от чего, если ты в воду до пояса присела?

Странник всегда крепким был, невзирая на обманчиво хрупкое телосложение, а прикосновение хвостов – считай, ласка – уже узнаваемым стало: оно обернуло Кёко в тёплые меха и подняло легче, чем то сделали бы любые мужские руки. Они бережно поставили её на небольшой выступ над водой, где она не намочила бы снова ноги, и стали согревать. Не то чтобы она сильно замёрзла – даже не успела, кровь горела от негодования, – но решила не сопротивляться. Зачарованные Наной одежды не только грязь любую выталкивали, едва впитав, но и воду, ткань сохла на глазах, а один из талисманов, который Кёко пришлось из-за своего пояса вытащить – «Искра» и «Сохранение», – довершил начатое.

– Аояги! – начала Кёко взволнованно. Один хвост остался лежать у неё на талии, когда сам Странник отступил назад и воззрился с непониманием. – Выскочила, как пёс из будки, и чуть ли не набросилась на воспитанницу Киры! Я не отдавала ей подобного приказа ни вслух, ни даже в мыслях. Не понимаю, что с ней происходит, слушается буквально через раз… Вдруг это из-за того, что с дедушкой что-то случилось?

– Если и случилось, то только хорошее, раз не слушается, – произнёс Странник то же, что предположила Кёко, но почему-то это не успокаивало. – Мои сикигами – цукумогами, ты помнишь? Они тоже порой делают что хотят.

– Но Аояги – ива…

– Именно. Все сикигами – живые духи, хоть и связаны контрактом. Кстати, о контрактах… А где Мио? – Странник нахмурился и бегло оглядел берег озера и сам водопад, на котором Мио определённо не было, как и где-либо ещё. – Вижу, тоже свободу воли стала проявлять чересчур активно. Тебя же сопроводить велел…

– Она сопроводила, а потом ушла.

– Да-да, конечно.

– Не знаю, что страннее: то, что Аояги свой контракт каким-то образом теперь обходит, – продолжила Кёко, быстро меняя тему, – или то, что я здесь учила Маё танцам. Ты говорил, что кагура доставляет ёкаям дискомфорт, а порою даже боль, но Маё повторяла за мной весьма ловко.

– Маё – полукровка. Вдобавок кагура – танец, что впервые исполнили боги для богов[90], а они не любят тех, кто не живёт по их заветам. Простым языком, чем ёкай злее, тем больнее ему от танца. Эффект может даже быть близок к изгнанию мононоке. А теперь будь добра, присядь. Я кое-что принёс.

А принёс он целую связку загадочных ореховых скорлупок, которые достал вовсе не из короба, как обычно, а из карманов рукавов. Кёко пришлось наклониться чуть вперёд, чтобы рассмотреть их содержимое: блестящее месиво разной консистенции и цветов, от полынно-зелёного и совсем жидкого, как сок, до липкого, красного и плотного, как глина.

– Так ты правда не к могиле Тамамо-но Маэ ходил?.. А куда тогда? Что это?

– Бальзамы. Для тебя. Выменял на шляпу у мудзина[91], – произнёс он и добавил, когда Кёко приподняла брови: – Барсуки считаются лучшими врачами среди ёкаев, отменно чуют травы и быстро их лапками замешивают, поэтому бальзамы у них всегда свежайшие. Уж точно свежее, чем у Якумото.

– Фу! – скривилась Кёко. – Не напоминай!

– Давай. – Странник махнул головой на плоский камень, потянул её туда за локоть, усадил и принялся расставлять на его краю скорлупки. – Раздевайся.

– Что? – моргнула Кёко. – Ссадина у меня вообще-то на щеке…

И щека эта уже горела так, будто к ней приложили раскалённую сковородку только-только после жарки кацудона. Горло дёрнулось, слюна скопилась во рту и стала вязкой. Кёко потёрла костяшками пальцев порез под глазом, оставленный Соей и его нагинатой, но Странник остался непоколебим:

– Бальзамы не для ссадины, а для укусов. Я знаю, что укусил тебя тогда, в хондзине. Мне нужно посмотреть и обработать. Лисья слюна может одинаково что лечить, что заражать – зависит от того, в каком настроении лис. А я тогда, после кражи короба, в настроении был весьма прескверном… Так что спусти-ка кимоно с плеча.

«Так он и вправду всё-всё, что с Диким лисом в хондзине было, помнит? – осознала Кёко вдруг. – И вправду то не другая его личность, а он сам…»

Когда Странник нависал над ней, расставив руки по обе стороны от камня, спорить было бесполезно, даже немного страшно. Возможно, потому что глаза его после вчерашнего так и не посветлели – теперь не нефрит, а скорее оникс с зеленоватыми прожилками. Клыки обычно виднелись, лишь когда он улыбался, но сейчас даже с прикрытым ртом заметны были. Рисунок кумадори изменился. Снова. Маленькие чёрточки пересекали веки, как у некоторых кукол, каких Кёко иногда на прилавках заморских торговцев в городах видела; линию ресниц подводил цвет близкий к чёрному, завиваясь возле уголка в маленький цветок. Хотелось стереть его большим пальцем, как слезу, а к губам своими приложиться, чтобы подарить