Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

открылся первый чайный дом! – но у старейшины всегда много хлопот, особенно когда злой дух накануне убивает одного из жителей. И да, если на вас вдруг будут глазеть, простите моему народу любопытство – они всегда так с новенькими. Я и то в его плену. Лис с кошкой! Наверное, свет ещё не видел парочки чуднее.

Он вдруг ни с того ни с сего наклонился к Кёко, будто пытался залезть ей под маску и посмотреть, что там. Видимо, цуру всё же не только нежностью отличались, но и бесцеремонностью, как все ёкаи. Кёко рефлекторно сделала шаг назад, деликатно позволив Страннику оправдывать и защищать её, коль и маску эту он на неё тоже надел сам:

– Наша Нана на днях впервые обратилась в человека. Не целиком, однако, вот и прячет несовершенства новой формы. Кошачьи усы на женском носике – то ещё зрелище!

– Ах, так она как моя Маё, выходит? Та тоже до сих пор не научилась прятать хвост.

Старейшина Кира понимающе кивнул, но в глазах это понимание, как и что-либо другое, не отразилось. Такие глаза – золотисто-охристые под белым хикимаю[85] вместо бровей – в принципе мало что отражали, казались неживыми, как хрусталь, и добавляли цуру загадочности. Зато их холод с лихвой компенсировал смех, тёплый и медовый – у Кёко от него даже во рту стало сладко. Она свесилась с крыльца, чтобы поймать плывущее по воздуху чёрно-белое перо, выпавшее из его крыльев, когда он взлетел – дедушка говорил, перья цуру приносят удачу, – и проследила взглядом за сияющим белым силуэтом, пока тот не превратился в точку на тёмном небе. Затем Кёко глянула вниз, и голова у неё закружилась.

Находясь внутри минки, было легко не вспоминать, что это никакая не минка вовсе – то гнездо, разбитое прямо среди ветвей чудовищно огромного камфорного древа, разодетого в джутовые верёвки и симэнава. Из-под снежной шапки, пытаясь стряхнуть её с себя, на ветвях – каждая толщиной с дуб – пробивались вечнозелёные листья. Вся деревня заросла такими же камфорными деревьями, большими и малыми, а ещё – замшелыми ториями и каменными фонарями, как те, что сторожили вход в деревню. Кёко не удержалась, погладила один из столпов ладонью, когда они спустились по опасной подвесной лестнице. Там она чуть не упала, но Странник её вовремя за талию придержал. Зато, повиснув на верёвочных перилах почти верх тормашками и вытянув шею, она разглядела вдалеке площадь, где множество стоящих в ряд ятаев коптили небо, вызывая у Кёко одновременно и желание, и страх узнать, что же на них готовят, если оттуда валит такой чёрный дым.

Прежде чем отправиться «чинить фонари и разбитый рассудок бедной невесты», Кира ещё раз напомнил им, чтобы они чувствовали себя на равнине Насу как дома. Ибо любое селение ёкаев для любого же ёкая дом и есть – каждый вправе прийти к своему народу и отстроить с ними рядом жилище. В это верилось легко: количество минок и более внушительных двухэтажных домов в деревне, похожих на жилища зажиточных купцов, с колодцами из голубого мрамора и садами, потрясало воображение. Все были из разных материалов и будто бы даже из совершенно разных эпох – воплощения своих хозяев. Чёрные зубцы, как гребни на спине дракона; киноварные ворота – один в один цвета свежей крови; норы, выложенные кирпичной кладкой, гигантские дупла и нефритовые пещеры… То, что Кира называл «селением» или «деревней», скорее напоминало город своей плотно сбитой застройкой. Правда, не такой, как в Киото – по этой причине Кёко по Киото совершенно не скучала, – а с широкими, размашистыми дорогами, хорошо утоптанными и выложенными брусчаткой. Одна главная улица и дюжина ответвлений от неё.

Температура воздуха на улице ощущалась почти такой же, как внутри минки возле тёплого очага, но январский снег всё равно лежал. Круглые бумажные фонари-тёсины плыли над улицами поверху, как светлячки – кричаще-красные, голубые, пурпурные и яркие в вечных сумерках защитных чар, надёжно скрывающих город у себя за пазухой. На равнине Насу фонарей было едва ли не больше, чем во всех городах, где бывала Кёко.

Чего здесь вовсе не было, абсолютно нигде и ни в каком виде – даже на главной улице, по которой они шли, – так это жителей.

– Почему так тихо? Где все? Кира говорил, жители любопытствовать будут, но, кажется, здесь никого нет… Может быть, уже слишком поздно, и все отправились спать? Час Собаки[86] как-никак заканчивается.

– Нет, не спят. День и ночь у ёкаев местами перепутаны: днём они отсыпаются, а после заката, наоборот, оживают.

– Тогда, должно быть, сейчас, наоборот, ещё слишком рано…

– Не рано. В самый раз. Дело в другом. Они просто спрятались. Напуганы.

– Чем? Убийством жениха шакко? – спросила Кёко. Она разговаривала шёпотом, чтобы не нарушить тишину, в которой её голос казался звонким, как монета, бьющаяся о стены бесконечного колодца. – Я думала, ёкаи ко всяким кошмарам, в отличие от людей, привычны…

– Так и есть. Привычны. Не мононоке они испугались.

– А чего тогда? Нас?

– Почти, – ответил Странник и посмотрел на Кёко снисходительно, придерживая на плече ремешок. – Меня.

Кёко помолчала немного, оглядываясь по сторонам. Если кто-то на них и глазел, как предвещал Кира, то делал это через щели в окнах собственных домов: из некоторых, если приглядеться, действительно торчали птичьи клювы или светились жёлтые глаза с узкими зрачками. Но сами их обладатели не показывались, тут же ныряли в глубь домов и плотно запирали двери, стоило Страннику хотя бы мазнуть по ним взглядом.

– Старейшина Кира напуганным мне не показался… – пробормотала Кёко.

– Он просто вежливый. Или глупый. Слишком рано стал старейшиной, поэтому пока несведущ. Это только кошки бесстрашные да наглые настолько, что и на медведя бы полезли, окажись у того их блюдце с молоком, – с мягкой улыбкой спокойно пояснил Странник. Но то ли чувство такое возникло из-за чрезмерно тихих мест, в которых и шорох казался гулом, то ли его голос действительно дрогнул. – Те ёкаи, кто немного поумнее – то есть кто не кошки, – ждут, когда я обернусь собой и проглочу их заживо. Ногицунэ нигде не жалуют.

«А того, кто своим примером научил их поедать лисье мясо и породил весь вид, и подавно», – закончила за него Кёко.

– Подумаешь, – фыркнула она. – Дзикиники вообще-то мертвечину жрут, а ямауба как та, что печать снять помогает, – детей и даже младенцев. Основательница их деревни, эта Тамамо-но Маэ, и вовсе самого микадо, сына солнца, погубила! Надеюсь, ёкаи и друг от друга в таком случае