Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

лисичка с тёмно-бурым, ещё не посветлевшим хвостом так возбуждённо виляла им под подолом фиалкового кимоно с жемчужной обидомэ[79] на поясе, что то неприлично задиралось, демонстрируя всем её накрахмаленный дзюбан. Девочек в Идзанами учат самостоятельно завязывать оби ещё в семь лет, но не то эта лисичка была младше, чем выглядела, не то у неё попросту не было той, кто научил бы, – пояс её топорщился, завязанный неправильно, и сползал на копчик. Кёко не удержалась и поправила его, когда уступила лисичке своё место и вложила ей в руку кисть. Уши у девочки были такие же острые, как у Странника, и так же смешно дёргались, когда она над иероглифами корпела.

– Маё? – прочитала Кёко, когда, всё-таки умудрившись запачкать нос тушью, та закончила и на коленях отодвинулась назад. – Тебя зовут Маё?

Лисичка, что проводила их в эту минку и с тех пор не проронила ни слова, молча кивнула. Кёко списала эту молчаливость на тот же шок, что до сих пор преследовал её, ведь лисичка тоже невольно стала свидетельницей свадебного инцидента: она шла в задних рядах в белом одеянии и оказалась замызгана кровью, когда всё случилось. Пока Кёко писала, она всё это время застирывала окровавленное кимоно в кадке за ширмой.

– Маё – кицунэ, но пишет хорошо, линии прямые и чёткие, даже лучше, чем у меня в её годы, – громко сказала Кёко, не поворачиваясь к Страннику, но обращаясь именно к нему. – Интересно, почему так…

– Цыц, – буркнул он, не отрываясь от трубки. – Она полукровка. Это не считается.

– Полукровка? – удивилась Кёко и постыдилась, что они вот так обсуждают Маё вслух. Но, судя по тому, что она даже голову от пергамента не подняла, ей не было до того никакого дела. – Как ты узнал?..

Маё всё ещё держала кисточку, когда бамбуковые фусума вдруг отъехали в сторону, не дав Страннику ответить. Маё тут же побросала все принадлежности и вскочила, увидав в проёме того, кого они четверо ждали всё это время с таким же нетерпением, как окончания зимы.

– Простите за задержку. Мы пытались снять печать. Не получилось, – объявил он первым делом, чтобы они могли сразу разочарованно вздохнуть.

Подобные новости, обнаружила Кёко, переносились намного легче, когда их сообщал юноша столь возвышенной утончённой красоты. Она всё ещё рефлекторно пыталась найти в его рукавах фонарь – источник того перламутрового свечения, коим он озарял комнату, когда появлялся, прогоняя из неё все кривые и уродливые тени. Оно собиралось где-то у него под кожей и словно перекатывалось под алым струящимся кимоно, неуместно тонким для здешней погоды. Свечение будто опережало Киру на пару шагов, но при этом не касалось самого главного – его лица, оставляя фарфоровую, матовую бледность нетронутой. Волосы же свет в себя вбирали, но не отражали, словно платина поглощала его. Из-за этого сложно было разобрать, где заканчиваются они и начинаются крылья, которые, как накидка, лежали по бокам. Длинные и узкие белые перья примыкали к чёрным и походили на стрелы. Выглядели жёсткими, но были такими же мягкими, как у всех птиц – и у всех цуру, журавлей-оборотней, представителя которых Кёко впервые видела воочию и потому никак не могла наглядеться.

«Должно быть, то свечение излучает его рэйкон![80] У цуру, дедушка говорил, они чистейшие…»

Ёкаи не давали Кире проходу после сорванной свадьбы и потому задержали его, обращались к нему почтительно – не иначе как старейшина Кира. Точно так же он представился и им тогда, когда на бойне сорванной свадьбы сложил перед ними крылья, выдернул когти у Сои из груди и, поклонившись, сказал:

– Примите мои искренние извинения за это ужасное недоразумение и происшествие, участниками которого вам по несчастливой случайности пришлось стать, и станьте почётными гостями на равнине Насу.

И они стали, потому что, собственно, у них не было другого выбора, ведь из деревни на равнине Насу было теперь не выйти. Когда они попробовали это сделать – просто попытались отправить Кёко с Мио в тутовую рощу к Нане за новыми талисманами, – то расшибли о границу лбы. Каменные фонари протянули её между собой, невидимую, но вполне осязаемую – тугая и холодная стена, как смесь мрамора и глины, которую даже кусаригама Сои пробить не смог. Протиснуть носок сапога за черту ещё кое-как можно было, но вот продвинуться дальше края шляпки фонаря, хотя бы наклониться вперёд – уже нет. Спустя время печать сделалась заметной: там, где она проходила, узкой полосой растаял снег, будто неведомые чары не только лес, но и зиму на две части поделили. Точно так же разделилась и та толпа ёкаев, что присутствовала при всём этом: одна половина принялась вопить, что это «чужеземцы виноваты», а другая, узнав жёлтое кимоно Кёко и самого Странника, который среди них был даже известнее, чем среди людей, набросилась с мольбами о помощи.

Как и от кого их нужно спасать, никто, однако, пока не понимал, поэтому Кёко со Странником и согласились прийти сюда, в хижину старейшины, которая – надо отдать ему должное – была скромна и аскетична. Общее пространство только передвижные перегородки из тёмного дерева делили – в остальном же ни токонома, ни свистков с картинами, ни какой-либо роскоши. Правда, очень много одеял, сбитых в кучу с воронкой в центре, как гнездо.

«Лисы есть лисы, – подумала Кёко, переведя взгляд с лениво привставшего Странника на Киру, замершего прямо и неподвижно, как воткнутый между половицами гвоздь. – А птицы, видимо… птицы».

– Я ещё раз хочу извиниться за своё поведение, – произнёс Кира и склонился перед ними в глубоком поклоне. Серьга с красной кисточкой в левом ухе легла ему на щёку рядом с прядками блестящих волос, такими же прямо состриженными, как и чёлка. – Совершенно очевидно, что вы нам не враги. Вы ведь великий Странник и его достопочтенные спутники-оммёдзи. Мне следовало сначала разобраться в ситуации, прежде чем нападать. Отец учил меня защищать владения любой ценой, но порой моя скорость граничит с импульсивностью, а желание защитить причиняет больше вреда, чем пользы.

– Да уж, вред – очень подходящее слово для дыры в груди, – проворчал Соя, растирая место у себя под ключицами, где птичьи когти проделали несколько полос в прочной ткани кимоно, а в коже – ссадины. Кира пообещал Сое зашить всё, что поддаётся ниткам и иголке, но до тех пор, пока он этого не сделал, тот, очевидно, решил своего прощения не давать и постоянно напоминал об этом.

– Насчёт печати, из-за которой вы теперь не можете уйти. – Кира прочистил горло и посмотрел