Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

превращать в лёд любую воду, но сейчас почему-то проигрывал ей. А пасмурное небо, все эти дни похожее на могильную плиту, которую над головой задвинули, проиграло солнцу. Яркий, искристый свет поджёг лес и объял всё золотым пожаром. Сколько Кёко уже жила и странствовала бок о бок со Странником, но никогда такого диковинного сочетания не видела.

– Гостями будем, – произнёс вдруг он. – Поздно уж разворачиваться, невежливо. Какие-нибудь подарки да вручим. Посмотрите, что у кого ценного с собой есть.

– Ой, у меня при себе где-то как раз была статуэтка из Симабары! Один из популярнейших за океаном символов плодородия, – протянул Соя, шаря по карманам. – Не самый приличный в наших землях, правда, но сегодня весьма уместный.

– А я могу предложить только мокрый комок шерсти, – хмыкнула глумливо Мио. – Скоро как раз один подоспеет. Меня при виде влюблённых всегда тошнит.

– Кто-нибудь объяснит, о чём речь? – спросила Кёко и ойкнула, когда ей в лицо ткнулось что-то. До этого Странник успел повернуться к Сое и сказать:

– Отдели и одолжи ей одну из своих масок. Да, вот эта в самый раз, спасибо.

Холодный фарфор изнутри – мягкая серая шёрстка снаружи. Кошачья. С двумя ушами, торчащими надо лбом, и беленькими разводами там, где маска изгибается вокруг рта, чтобы оставить его открытым. С вырезами для глаз, благо большими, чтобы они целиком в них помещались и почти не мешали видеть. Невесомая, как вторая кожа. Невесть откуда появившаяся маска прижалась к щекам Кёко и легла на них идеально, прилипла сразу же, едва Странник чуть-чуть надавил. Кёко ойкала, пока её ощупывала, и, уже поняв, что к чему – «Ёкаи поблизости?», – резво последовала за ним к каменному фонарю-торо, что как гриб вырос среди полуголых деревьев. Спустя несколько шагов тут и там стали появляться такие же, закутанные в матовый туман, как в парчу. Он не поднимался от земли, как положено, а спускался откуда-то сверху – должно быть, вместе с дождём, который всё капал и капал, но ничуть не холодил, а только рисовал на небе радугу и весело барабанил по круглым шляпкам фонарей, вырезанным из серо-голубого гранита.

Странник один из них, шершавых, ладонью погладил, поскрёб когтистыми пальцами, будто бы почесал, и первым окунулся в тот зернистый рыжеватый свет, который они излучали средь белого дня. Кёко последовала за ним, и белый день вдруг обернулся чернично-фиолетовыми сумерками. Свет смешался с темнотой, холод – с теплом, а снег – с дождём, и не было другого слова, которое бы просилось на ум больше, чем «колдовство».

Дальше, за деревьями, торо перемигивались с бирюзовыми огнями, похожими на ониби[74]. Кёко схватилась обеими руками за Кусанаги-но цуруги, но, посмотрев на Странника, успокоилась, ибо был спокоен он. Спустя ещё несколько шагов огни выплыли из-за неопадающих азалий и оказались самыми обычными бумажными фонарями. Правда, в руках у вереницы весьма необычных существ.

– Пусть цитра и сё, какими бы разными ни были, всегда играют в унисон[75], – добродушно пожелал Странник, почтительно склонив голову перед двумя фигурами – белой и чёрной, – ступающими им навстречу под красным зонтом. Кёко, когда-то тоже побывав такой же фигурой в белом, не могла не узнать это сочетание цветов. А секундой позже она узнала среди развевающихся шлейфов нарядных кимоно – хвосты, среди шествующих за ними гостей – кицунэ и поняла, что они оказались прямо на пути у лисьей свадьбы.

«Ах, так правду говорят про дождь с радугой!»[76]

Если при виде этого леса, превращённого ими в торжественный зал, на ум просилось слово «колдовство», то при виде жениха и невесты – «очаровательно». Нет, даже скорее «изумительно». Огненно-красный мех их хвостов, сплетённых вместе – у каждого по три, – идеально сочетался с нежно-розовыми нитями, которыми была вышита одежда: на спине жениха узор из глициний зачинался, а на спине невесты – заканчивался. Оба кицунэ, и оба сейчас только наполовину люди. С массивными и мягкими лапами, с ногтями и острыми ушами, но миловидными и совсем юными лицами – вчерашние дети. Голову невесты покрывал белоснежный цунокакуси[77] по традициям людей, хотя у обоих глаза были таких цветов, каких у тех и вовсе не встретишь. На шее алела кровь, насквозь ажурные воротнички пропитавшая: там зияли раны от зубов, которые они, несомненно, друг другу наносили, ибо губы у них обоих тоже пылали красным. Укусы – метки – выставлялись напоказ. За молодожёнами шествовали другие лисы – видимо, родня: кто тоже получеловек, как худенькая курносая девочка в светлом одеянии, а кто в естестве своём до самого кончика хвоста, с длинной зубастой пастью, но тоже при наряде. А завершали вереницу совсем-совсем прозрачные существа, настолько, что с клубами тумана можно спутать. Словно лисы со всех концов Идзанами – и живые, и мёртвые – пришли засвидетельствовать новоявленный союз.

Кёко забыла, как дышать, а о том, что надо поклониться, вспомнила, лишь потому что Странник её заставил: схватил пальцами за макушку и вниз с силой надавил. Кёко не разгибалась, пока свадебная процессия безмолвно проплывала мимо – только гости шептали пожелания в свои бирюзовые фонари, – и, придерживая маску, спросила шёпотом у Странника, тоже согнутого пополам:

– Хотя бы здесь нас ведь не будут пытаться убить?

– За что? – как всегда вопросом на вопрос ответил он, покосившись на неё.

– Да просто так. Не то чтобы прежде большинству желающих нужна была какая-то особая причина… Да и недаром ты надел на меня маску.

– Не снимай её, – предупредил он её голосом всё ещё тихим, но напряжённым. – Никогда, пока мы здесь и границу опять не перейдём. Никто не должен знать… – «Что я из мира смертных», – не сказал он вслух, но продолжила мысленно за него Кёко. – Маска скрывает не только лицо, но и твою суть; всё, что тебя тобой делает и что некоторые ёкаи острее кошек чувствуют. С ней ты невидима, без неё – лакомый кусок. Что же насчёт незваных гостей… Ёкаи из селений их всем сердцем любят, если то не люди. Для них мы – повод поживиться. Если подарим что-нибудь, проблем не будет.

– Странник… – позвала Кёко снова.

– Да? – откликнулся мгновенно он.

– Кровью пахнет. Ты чувствуешь?

Железистый, солёный запах просочился под кошачью маску так же незаметно, как они ненароком пробрались на чужую свадьбу, но тут же вытеснил из леса все прочие запахи. Будто не осталось под ногами талого снега, а вокруг – песенных молитв за счастье новобрачных и шелеста неопадающих азалий. Только кровь, кровь, кровь, как и