Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

середине пути, в лесу, его почувствовала, но проигнорировала, ведь Кира с самого начала предупредил о любопытстве ёкаев. Однако Кёко не ожидала, что самой любопытной окажется уже знакомая ей полукровка Маё.

– У тебя хакама красные, – сказала Маё, робко показываясь из-за соседнего валуна целиком, когда её выдал выскочивший трубой тёмно-бурый хвост. – Ты пишешь амулеты, и ты танцуешь. Ты мико? – повторила она вопрос будто бы с надеждой.

– Нет, – ответила Кёко и спрыгнула с камня в воду. – Но когда-то я должна была ею стать.

– Ты можешь благословить меня?

– Боюсь, что нет.

– А очистить?

Кёко нахмурилась невольно, окидывая её взглядом ещё раз. Ещё малое лисье дитя.

– А ты считаешь себя нечистой?

– Ну. – Маё замялась и сложила руки перед солнечным сплетением. – Однажды я по пути домой уронила косичку из пшеничного теста, которую испекла Юкиши, а Кире соврала, что её у меня каппы[89] выхватили и съели. Ещё я иногда говорю плохие слова, когда спотыкаюсь о камни, и хожу к водопаду, как сейчас, когда говорю Кире, что иду в совершенно другое место…

– Звучит не так уж страшно, – мягко улыбнулась Кёко. – Все в твоём возрасте делают нечто подобное.

– Есть ещё кое-что. Обязательно ли произносить вслух?

– Нет. В любом случае я не жрица, но… Есть ли у вас в деревне храм? – Маё посмотрела на неё странно и не ответила. Глаза её были рыжие и тёмные, как мякоть переспевшей хурмы, и волосы такие же, под стать медной проволоке, на какую крепились гарды для мечей. Было в ней что-то с южных островов, откуда Кагуя-химе родом, или пламя какое, проглоченное в детстве и до конца не затухшее. – Г-хм. Ты можешь прочесть молитву мысленно и попросить о том, что хочешь, главное внимание богов привлечь, например, ударить в гонг или же колокол. Говорят, по-другому боги не услышат, ведь просьб и просящих у них много.

– Я не люблю богов, – вдруг скривилась Маё, и было что-то резкое в её тоне, ощетинившееся, как если бы Кёко предложила ей какую-то глупость вроде того, чтобы съесть на ужин живого червяка. – Я хотела поговорить с кем-то, кто такой же, как и я.

– Боюсь, я не такая же, как ты.

– Но ты можешь научить меня танцевать? – Маё навострила острые ушки, за кончики которых цеплялись распущенные волосы, которые в её годы уже давно пора в причёски собирать. – То, что ты танцевала до этого. Я умею кое-что, но… не так. Совершенно по-другому. Неправильно.

– Ты хочешь освоить кагура? Я не уверена, что то хорошая идея… Мой учитель говорил, что танец этот ёкаям не совсем подходит, и…

– Вот так надо делать, да? Вот так? Правильно же? Правильно?

У Кёко, похоже, просто не оставалось выбора. Тем более что Маё совершенно неправильно всё показывала, размахивала руками, как ветряная мельница – лопастями. Кёко же всегда питала к детям слабость, снова вспомнила Сиори с Цумики, затем Аяху… И, тихо выругав себя за слабость, возвела руки к небу послушно, показала, как правильно сложить их над головой, и начала учить:

– Представь, что держишь два веера. Как крылья у птиц, с их помощью ты тоже можешь менять направление воздуха, резать его или даже лететь, стоя при этом на одном месте. Вот так, смотри внимательно…

Веера или гохэя не нашлось, но очарованию танца это ничуть не повредило. Кёко и не подозревала, что так по нему скучает и, закрыв глаза, столь легко может представить себя на сцене храма. Мышцы всё ещё ощущались тяжёлыми и заржавевшими после долгого перерыва, точно Кёко из ивы превратилась в дуб, но просьба Маё расшевелила её, всё лишнее из неё выкорчёвывая и сея новые семена. Они вдвоём расположились у кромки озера между двух камней и вместе, друг за дружкой, танцевали.

Сначала Кёко показала Маё элементы одори, состоящие сплошь из прыжков, а потом – элементы львиной кагуры, когда наклоняешься, выгибаешь спину и извиваешься подобно шёлковой нити. Маё почти не требовалось повторять дважды, её движения выходили слишком резкими и притом чересчур осторожными, но с точки зрения техники – почти идеальными. Кёко не знала, как долго они занимались, но под чёлкой у неё успел выступить пот, и Кёко уже начала гадать, кто продержится дольше – она, воспитанная, как будущая мико, или же воодушевлённая её уроками лисичка, танцующая впервые, у которой за всё время даже дыхание не сбилось. Тёмно-бурый хвост плясал вместе с ней, изгибался и реял, от сильных взмахов его по кромке воды расходилась мелкая рябь.

Кёко следила за Маё внимательно, чтобы не пропустить момент, когда танец всё же начнёт причинять ей дискомфорт, как Странник предупреждал, и потому успела среагировать, когда Маё, ещё недостаточно хорошо распределяя свой вес, вдруг оступилась.

– Осторожно!

Кёко почти поймала её под спину, едва-едва коснулась, но тут же оказалась там же, где до этого стояла, отброшенная порывом ветра, как выскочившим между ними зверем. Озеро поднялось и разлетелось брызгами, когда Кёко поскользнулась и упала. За их ворохом, блеском, на мгновение отразившим в себе сумерки, взвился тёмно-бурый хвост и розовый подол. Кёко даже не поняла, как и что случилось, просто что-то откуда-то вылетело и набросилось на Маё.

– Аояги, стой!

Кёко сама не поверила, что это действительно её сикигами – прекрасная дева с длинной копной каштановых волос в многослойном косоде. Подол взъерошился и окончательно закрыл Кёко обзор, когда Аояги толкнула Маё к лесу, а та с визгом обернулась маленькой лисой, как нередко случалось с кицунэ от неожиданности и страха. Только мех чуть светлее хвоста мелькнул, прежде чем нырнуть за снежно-зелёные деревья.

– Аояги, назад! Вернись ко мне!

Но Аояги шагнула вперёд, за Маё к лесу. Сидя в воде, Кёко беспомощно протянула к ней руку, сложила большой палец со средним, как дедушка учил, чтобы сикигами приказывать – что, как Кёко наивно полагала, она умеет делать и без этого, – и… ничего не произошло.

«Я больше не контролирую Аояги?»

XI

Как у каждого мононоке есть своя Форма, Первопричина и Желание, так все они наверняка и у сикигами имеются, просто человеческому осмыслению не поддаются. Ни один хозяин духа, будь у него всего один такой или же двадцать четыре, как у Странника, не смог бы сказать наверняка, способно ли хоть что-нибудь беспокоить сикигами или они есть абсолютная завершённость – гармония этого мира. Они передавались из поколения в поколение, как трофеи, и являлись или результатом чудодейственного спасения духа из клетки, или хитрого