Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

моргали, будто на Кёко таращились набитые перьями жуткие пугала. Далеко не все виды птичьих были изящны, как цуру. Кёко, вспоминая рассказы деда после кувшинчика саке, смогла отличить среди них басана – он больше всех на петуха походил: с синим хвостом, красным гребнем и клювом, из которого муслиновый дым, как из трубки, вился и сыпался огонь. Карасу толкались рядом – вороны с крючковатыми лапами и чёрным оперением, как метёлки торчащим из-под поношенных одежд, какие носят ямабуси[95].

Кёко невольно задумалась, бывал ли её дедушка в подобных местах. Он говорил, что «с ёкаями можно как тосо[96] пить, так и заливать им раны после встречи с ними», а значит, первое он наверняка так или иначе делал. Да и второе, вероятно, тоже. Возможно, до Кёко среди таких демонических толп только он и их предки оказывались, ещё когда люди и ёкаи жили бок о бок и никто из них не отстраивал высоченные каменные фонари, чтоб оградиться. Возможно, Кёко первая за долгое время. Возможно, Кёко даже последняя. От этой мысли её распирал какой-то неуёмный детский восторг, пускай лишь маска и стояла между ней и тем, чтобы в этой деревне умереть.

– Вы, случайно, не видели ноппэрапона в маске чёрного лиса? Или в маске о́ни… В любой маске, в общем, много их у него всяких разных. Нет?.. Ладно, спасибо.

– А кто ты такая, девочка? – спросила её женщина с неряшливым пучком сиреневых волос на макушке после того, как Кёко и ей свой вопрос задала, который задавала каждому встречному, кто казался хотя бы толику дружелюбным и у кого не щёлкали бы четыре ряда зубов или клешни.

Примечательным в женщине с пучком, однако, была не причёска, а сама голова, что не примыкала к туловищу и раскачивалась на длинной извивающейся шее, похожей на осьминожье щупальце. Кёко имела неосторожность слишком близко подойти к её тележке с дагаси, чтобы посмотреть, какие же сладости там продают, отчего выстроилась за ними целая очередь. Все конфеты оказались слеплены из крахмала и зерна – словом, такие же дешёвые сладости, как те, которыми торговали в любом мало-мальски населённом городе. Только здесь их валяли не в сахаре, а в чёрном перце и червях. Кёко аж передёрнулась, а потом, когда очередь ёкаев начала на неё озираться, занервничала. Торговка с длинной шеей сразу же это заметила:

– Сердечко колотится, как у поросёнка, когда я бросаю его на доску ещё живым, но уже без ножек. Говорят, ты подружка Дикого… Далеко не каждый ёкай осмелится якшаться с Тем-Кто-Приходит-Со-Снегом. Ты ведь кошечка? Вот только от тебя что-то не пахнет кошечкой. Вообще-вообще ничем не пахнет! Странно… Сними-ка маску, покажи, что за мордочка под ней, кошечка.

Кёко едва унесла оттуда ноги. Пока торговка болтала, изгибаясь над ней и подбрасывая пригоршню сладостей в одной руке, будто её можно было ими подманить, как ребёнка, один пытливый и настырный лягушонок в банном халате («Все лягушки и жабы, что ли, из бань не вылезают?!») почти протиснул свою скользкую прилипчивую лапку Кёко под маску. Ёкаи, жующие сладости в сторонке и набивающие ими свои узелки, тоже сразу Кёко заинтересовались и отвлеклись от своих червяков. Она вдруг почувствовала, что толпа смыкается, и, прижав к лицу маску поплотнее, поднырнула под цепкими руками с перепончатыми лапами и сбежала.

Именно в процессе побега Мио её и нашла, перехватила нобусума[97] и припечатала её тяжёлыми лапами к земле, когда та на Кёко спикировала с кличем: «Кошечка-оммёдзи, кошечка-оммёдзи!» После такого Кёко не могла сказать, что была появлению кайбё не рада. По крайней мере, морда Мио была знакомой, выглядела если не доброжелательно, то не так голодно и презрительно, как те, кто смотрели на неё из домов и нор и махали руками, будто правда верили, что она додумается «зайти к ним на чаёк». Так Кёко очень быстро поняла, почему Странник советовал ей этого не делать и вообще ёкаев не допрашивать, как простых людей. Не важно, человек она сама или нет, бакэнэко или нет, подружка Дикого лиса или нет – большинство здесь не отказались бы с ней позабавиться, а того гляди и полакомились бы.

«Не только ногицунэ себе подобных едят, многие ёкаи делают то же самое, просто про ногицунэ чаще всего говорят. Вот как выглядит несправедливость!» – сказал Странник как-то раз. А когда Кёко спросила, как же в таком случае ёкаи уживаются вместе, ответил: «Чудом, Кёко, только чудом».

– Где дурень твой, этот безответственный учитель-лис? – Мио выпустила пищащую нобусума после того, как понюхала её как следует и от отвращения скривилась. – Совсем распустился, как я погляжу, даже не присматривает за тобой!

– Надо же, о тебе он недавно говорил то же самое, – хмыкнула Кёко, поправляя взъерошенную в толпе причёску. – Ты, значит, не видела Странника сегодня?

– Нет, а ты?

– Нет. К мудзину пошёл, возможно…

– Зачем ему понадобился мудзина?

– Да так. – Кёко закусила губу, не зная, как вывернуться: о слабости же, что скорее болезнь, никому рассказывать нельзя. И тревогой с Мио, значит, тоже не поделиться: где действительно Странник? Почему не отдыхает в хижине Киры, как должно?

«Обо мне не тревожься. Занимайся своими делами, сосредоточься на них».

– Вот лодырь! – фыркнула Мио так же, как часто фыркала на него Кёко. Всё же они хоть в чём-то, да были порой согласны.

Возле прилавков Кёко решила подолгу не задерживаться, а жилых домов вообще сторониться. Если закрыть глаза на странный вой, что порой из них доносился, и не обращать внимания на лишние конечности, перья, шерсть и зубы, торчащие у каждого прохожего из-под кимоно, то можно было бы представить, что Кёко снова где-нибудь в пригороде Киото или в Саге. Из кирпичных дымоходов валил белёсый дым, на крыльцах в кицунэ-кён играли безглазые, но дети – с человеком вместо лисицы, правда. Амбары и дома строили плотники – могучие, в которых Кёко безошибочно признала о́ни, – а тануки грызли странные квадратные орехи, чтобы там, куда они бросают от них скорлупки, прямо из-под снега взрастали новые деревья.

Неудивительно, что среди столь разных, причудливых и диковатых лиц, которые и в старости, и после кувшина саке забыть не сможешь, было так сложно найти то единственное, что спрятано под маской, как её.

И всё же она нашла.

Отнюдь не там, где ожидала, правда, – и уже почти к рассвету, когда начала допускать шальную мысль, а не выискал ли этот хитрый жук лазейку с помощью своего кусаригамы и не выбрался ли за ограждение каменных фонарей, оставив