Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Кёко не знала, насколько её попытку отнять у юки-онны младенца, которого та собиралась принести в жертву друзьям или чему-то ещё более страшному, можно считать нарушением правил. Впрочем, если Кёко и жалела о чём-то, то лишь о том, что у неё так ничего и не получилось. Она вернулась в хижину-гнездо уже затемно, только после того, как добежала до храма, проверила его, пустой, и ещё несколько часов блуждала рядом, надеясь снова услышать плач.

Окоченевшие пальцы не слушались, когда Кёко держала ими чашку с рисом, а палочки так и вовсе попадали мимо рта. В конце концов она начала безобразно есть руками, спрятавшись за ширмой, чтобы никто не видел её позора. Сам Кира ещё не вернулся с патруля, который обычно проводил трижды в день. Мио же по-прежнему сторожила короб с несвойственной ей преданностью – возможно, потому что ей разрешили спать, разлёгшись на его крышке и свесив задние лапки. С Соей по-прежнему было ничего не понятно: снова где-то, да не здесь; снова чем-то занят, да, судя по отсутствию результатов, всё не тем.

Впрочем, Кёко сейчас не горела желанием разговаривать с ним. Если с кем-то ей и нужно было обсудить случившееся в лесу и свои подозрения, то это с Кирой. Дожидаясь его на футоне, Кёко втирала оставшуюся от мудзина травянисто-зелёную мазь в обмороженные участки кожи – красные, шершавые укусы мороза на руках до самых локтей, на икрах, лодыжках, впрямь похожие на следы от животной пасти. Привалившись к сёдзи с баночкой мази на коленях, она не заметила, как уснула.

Разбудил её звук – грюк! – с каким на крышу садится очень большая и когтистая птица. Кёко выпрямилась резко, нечаянно уронив банку, и потёрла затёкшую шею, прежде чем отодвинуть ширму и выбраться через неё наружу, в общий зал.

– Мио?

Кёко позвала негромко, прошептала в махровую темноту, которую разбавил свет от её квадратного андона, снятого с крючка над изголовьем кровати.

Обычно Кира ещё несколько фонарей оставлял на кухне и возле ширмы с ночным горшком, но на этот раз зачем-то погасил. Только тлеющие угли в углублении ирори подмигивали, как маленькие оранжевые глазки на чёрной морде. Своим взглядом они прокладывали зыбкую тропу от комнаты Кёко к центру дома. Там, над очагом с держателем в виде карпа из чугуна, покачивался уже остывший котелок с рисом.

Скрип-скрип, скрип-скрип.

Сквозняка не было, воздух в комнате стоял тугой и неподвижный, но карп продолжал покачиваться вместе с посудиной, будто плыл куда-то. Обычно в хижине гостеприимно пахло едой, но сейчас под носом у Кёко вился тонкий аромат мускуса и мокрой шерсти.

Короб стоял у той же стены, где Странник его оставил, а вот Мио, которая оставалась за ним следить, нигде не было. Кёко бы соврала, если бы сказала, что очень тому удивилась. Она хмыкнула, закатила глаза и, поставив на пол андон, сама подошла к коробу в темноте и поклонилась.

– Фуса.

Позвала так, будто надеялась, что короб услышит, но на самом деле просто привыкала к этому слову. Нет, к имени. Сложно было чувствовать что-то одно, когда за этим стояло так много. Ведь у неё кого-то близкого, любимого, своего – отродясь не было, не считая семьи, поэтому Кёко только на примере покойного отца могла представить, каково это – иметь и потерять. За вопросом, как же, должно быть, Ивару страдал тогда, неизбежно следовал вопрос, которым Кёко даже задаваться было неприлично: «А насколько сильно он её любил?» И другой, невольный, даже более непотребный, от которого стыд поднимался, а то и тошнота: «Можно ли после такого полюбить ещё кого-нибудь? Смог бы он? Смог бы?..»

Кёко вздохнула судорожно, отвела от короба глаза и, будто пытаясь его подальше спрятать, отодвинула в угол. То, как легко это ей далось, заставило Кёко нахмуриться. Раньше она просто не обращала внимания или…

«Он разве всегда был таким лёгким?»

– Произведение искусства, не правда ли? Никак не могу налюбоваться.

От неожиданности Кёко случайно задела ногой андон. Тот покатился и, не будь бумага на нём не только прочной, но и с иероглифом «Безопасность», внутренняя ёмкость с маслом точно бы разбилась и подожгла тут всё. Кёко тут же бросилась ловить фонарь за железное колечко и, подняв, закрутилась, освещая по очереди все стороны комнаты, пока не осветила нужную – ту, где на дзабутоне сидел Кира.

– Вы, случайно, не нашли Тэнагу и Асинагу? – спросила Кёко после того, как поклонилась вежливо. – Или нурэ-онну? Или…

– Нет, – ответил Кира. Никакого больше света в рукавах. Рядом с его коленом стояла чашка, на подоле кимоно образовались заломы, так долго он уже тут, должно быть, сидел, а она и не заметила. – Видимо, прознали, что я их ищу, и укрылись где-то. Возможно, там же, где и Странник. Присядь-ка. Хочешь чай с молоком кудана?

– Кудана?

– Это телята с человеческими лицами, ниспосланные в этот мир не иначе как богами. Они живут всего неделю и перед смертью всегда изрекают предсказание. Редкие особи всё-таки доживают до зрелости и тогда дают молоко. Говорят, тот, кто его выпьет, и сам будущее увидеть может… Стоит ли говорить, сколько люди готовы заплатить за него? Ох, а уж за мясо!.. Но своим молоком, в отличие от мяса, куданы угощают добровольно. Как по мне, на вкус похоже на гречишный мёд.

Кёко не очень-то поверила в заверения Киры насчёт добровольности, потому что он добавил это уже после того, как она села напротив, сделала глоток на пробу и, услыхав о мясе, изменилась в лице. Проглотить, однако, всё-таки пришлось. Горячий отвар, который Кира налил ей из чайничка за спиной, и правда был сладким на вкус, сливочно-жирным, с лёгкой горчинкой в конце, будто в кипятке растворили ложку кунжутного масла. Кёко постаралась не представлять себе корову с лицом человека и, натянуто улыбнувшись, кивнула:

– Да, похоже на мёд. Немного.

– Ещё одна из тысячи тех причин, почему ёкаи перестали жить вместе с людьми. У них всегда всё просто… Если хочешь здоровую печень – съешь чужую, например, лисы или кошки. Если хочешь зоркое зрение – съешь глаза орла. А если хочешь себе особую силу, то съешь того, кто ей обладает… Даже молодость, бессмертие, дар прорицания или…

– Младенец, – выдохнула Кёко в чашку и отняла её от рта. Морозные укусы под рукавами юкаты, в которую она переоделась по приходу, чесались. –