Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– У вас моя вещь, госпожа. Я пришла её забрать.

Кёко говорила громко, чтобы слова точно долетели до юки-онны сквозь тихо шелестящий снег. Куда та держала свой путь всё это время, Кёко так и не поняла. Казалось, бродила совершенно бесцельно, как Кёко до этого: от рощи момидзи до ручья, заваленного травой и листьями так, что и не скажешь, что под ними жизнь бурлит; затем мимо нор, откуда слышался змеиный стрёкот, от одного каменного фонаря к другому… И всегда где-то рядом с ними, далеко от них не уходила. Кёко бы решила, что юки-онна прощупывает границу, как они с Соей и Странником прежде делали, пытаясь выбраться наружу. Но юки-онна ни разу нигде не задержалась, не оглянулась – хотя наверняка знала, что Кёко давно следует за ней, – и не оторвала от груди руки, прижимая что-то к запа́ху кимоно.

Лицо и впрямь сам снег – безупречно чистое полотно. Кёко и вполовину не была такой же бледной. Только нижняя губа, крашенная в алый, в глаза бросалась да две короткие высокие чёрточки бровей над прозрачными глазами. Удивительно, как смертные мужчины, повстречав такую красавицу в лесу, могли спутать её с человеком. В ней абсолютно ничего человеческого не было – даже то, как снег лежал на её шее и не таял, уже наталкивало на определённые мысли. Первобытный страх поднимал голову, когда юки-онна поднимала свою. Сродни тому, чтобы оказаться одному ночью на улице в метель и услышать совсем рядом волчий вой.

– Прошу, госпожа, – снова сказала Кёко. – Верните то, что нашли тогда в пещере.

– Ты про пояс? – уточнила она без ноты раскаяния, даже не пытаясь изобразить удивление. Глянула быстро вниз, а затем снова наверх, но скорее на небо, а не на Кёко. То стремительно темнело, и юки-онна коротко ответила: – Нет.

И пошла дальше.

У Кёко от такой наглости язык к нёбу прирос, но зато легко задвигались ноги. Она устремилась за ней и не отстала, даже когда увязла в сугробах по лодыжки. Снег усилился.

– Я бы на вашем месте обрадовалась, – крикнула ей Кёко вдогонку. – Можно обменять пояс на молчание.

– Молчание?

Юки-онна всё же заинтересовалась. Кёко воспользовалась тем, что та замедлилась, и сократила дистанцию между ними до расстояния в две руки. Однако чем ближе подбиралась, тем сильнее замерзала: мороз даже под тёплую накидку проникал и кожу.

– Вы были четыре дня назад в храме, – бросила Кёко смело, прямо в лоб, как вызов. – Когда мононоке туда явился и погнал нас с другом. Там были вы, людоеды-близнецы, нурэ-онна, жаба… Вы обсуждали жертвоприношение, меня и Странника.

– Ах, так это из-за тебя Тэнага и Асинага, Джи и Ивао исчезли? Глупое дитя… Если ты продолжишь столько знать, то уже завтра ты умрёшь.

Закат, окрашенный печатями в бордовый цвет пасты мисо, отразился от бронзовых бубенцов на поясе и заставил их сиять. Кёко откликнулась на этот блеск, как на зов, и резко подалась вперёд, но юки-онна взмахнула рукавом, и снега стало ещё больше. На мгновение Кёко ослепла и на правый глаз тоже. Приставила руку козырьком, уткнулась в воротник, но не позволила порыву ветра сдвинуть с себя места, а юки-онне – слишком далеко уйти. Чтобы снова настичь её, пришлось выскользнуть из собственных сапог: те слишком глубоко в снеге утонули и примёрзли к земле. О том, что юки-онна колдовством владела так же, как ямабуси, Кёко теперь знала не понаслышке. Надеясь, что игры с погодой – всё, что она может, Кёко уронила с плеча Кусанаги-но цуруги себе в ладонь и босиком перескочила несколько сугробов.

– Тише, тише, не кричи! Иначе заболеешь.

Детский плач. Пронзительнее, чем храмовый колокол, свист ветра и любые бубенцы. Кёко так редко нынче задерживалась среди людей и так давно не видела сестёр, что уже позабыла, какими душераздирающе громкими бывают дети.

Кёко встала как вкопанная, так и не нанеся удар. Снег чуть-чуть улёгся и позволил ей рассмотреть клубок, который юки-онна всё это время прижимала к себе, спрятав в складках кимоно, как щенка. Пелёнки, застиранная ткань, несколько слоёв и только личико на свежем воздухе – круглое, ещё морщинистое и розовое, как у новорождённого. То новорождённый и был. Младенец. Человеческий. Кёко не знала, почему была так в том уверена. Может быть, потому что учуяла запах молока или собственная человеческая природа нашептала. Ни хвоста, ни зубов, ни рогов или шерсти, ни сплошь чёрных зрачков – совершенно обычное дитя и крик тоже совсем обычный, в нём голод первых недель жизни.

– Такой… крошечный… ещё грудной, – выдавила Кёко с ужасом. Дети всегда казались ей крайне хрупкими существами, но те, что только-только родились, были хрупче всех. Она дважды держала их на руках – Цумики и Сиори – и не могла представить, чтобы те каким-то образом очутились в заснеженном лесу ёкаев. И, главное, выжили. – Ему и месяца нет, наверное…

– Да, – кивнула юки-онна, неотрывно глядя на ребёнка, что не переставал вопить.

– Он ваш?

– Нет.

– Вы его похитили? – Юки-онна до этого всегда отвечала на её вопросы, но теперь же промолчала. Кёко снова сжала меч в руке. – Что вы собираетесь с ним сделать? – Снова нет ответа. – Куда несёте? В храм? Вы же не собираетесь…

«Нуж-жно его найти. Притащ-щить обратно! Без-з него нельзя последнее жертвоприношение проводить».

«Кишки, кишки! Хочу кишки сейчас! Чем юнее, тем лучше!»

– Глупое дитя, – повторила юки-онна, и на сей раз Кёко не знала наверняка, кому из них. – Отстань и иди своей дорогой.

А вот последнее уже точно предназначалось Кёко. Она протянула руки, чтобы ребёнка коснуться, ухватить и вырвать – спасти, потому что от юки-онны, мороза во плоти, так или иначе нужно было спасать, – но та лишь повела плечом, и снег набросился, ударил, будто восстал и ожил какой-то древний снежный зверь. Кёко буквально почувствовала, как её кусают и рвут на части, невольно взвизгнула и покатилась кубарем. Затем её швырнули через несколько кэнов и закопали в снег.

Когда Кёко, несмотря на боль, встала и нашла посиневшими руками меч в сугробе, детский плач уже затих. Не было ни ребёнка, его издающего, которого тщетно укачивала бледная рука, ни самой юки-онны в чужом красно-золотом поясе. Кёко снова осталась одна.

«Это ёкаи. У них совершенно другое понимание добра и зла, – сказал ей Странник тогда же, когда объяснял, почему не стоит заглядывать к ним «на чаёк» и какое чудо должно произойти, чтобы разные