Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

возле него Странник и развернул свою циновку, но сначала ширмой и грудой медных кастрюль отгородился, точно в углу хижины не незваный гость притаился, а обычный бардак. Даже отсутствие одеял его не смутило: уже через минуту Странник лежал на полу так вальяжно, подложив руки под голову, словно ему предоставили лучшую комнату в императорском хондзине. Короб он поставил рядом, а вокруг него – двадцать три позвякивающих стража, своих стеклянных мотыльков. Они прилепились к деревянным стенкам, как серебряная роспись.

– Не бойся. Тебя он не убьёт, как тех, других. Всё ещё считает тебя примерной матерью, думает, ты за него. И это хорошо. Ты знаешь, что любой неверный шаг может стоить тебе жизни. Пускай так и дальше будет, – сказал Странник юки-онне напоследок, зевая столь широко, что Кёко, парящая где-то под потолком, могла посчитать все его зубы и выпирающие клыки в особенности. Два сверху и два снизу. – Просто постарайся устроить всё так, чтобы никто меня не нашёл. Но если что серьёзное случится с моей ученицей или вдруг пойдёт не так – сразу разбуди. А теперь… Спокойной ночи.

И Странник затих, а Юкиши, закончив прихорашивать робай у порога, занавесила ширму в довесок одеялом, чтобы она точно нигде не просвечивала. На хрустальном очаге закипал суп, крышка на котелке уже подпрыгивала, а неподалёку сквозняк раскачивал пустую колыбель из овчинной выделки и папоротниковых листьев, на которую Юкиши бросила тоскливый взгляд. Затем минка словно бы развалилась, краски размазались и поплыли вместе с тонкими, вылепленными чертами лица юки-онны. Если Странник ещё не спал до этого момента, то в ту секунду, очевидно, уснул. Его воспоминание оборвалось, и всё, что Кёко прежде могла разглядеть в хижине, тоже исчезло.

Зато появилась она сама, обмякшая на длинных тонких руках, обрамлённых у плеч чёрно-белыми крыльями, а на запястьях – багряным шёлком.

Даже не привязанная к телу сейчас, всего лишь бесплотный дух и отщипанный кусочек сознания, Кёко испытала прилив дурноты от этого зрелища. Кира даже не пытался быть бережным: унеся из общего зала, не уложил её на футон, а кинул. Но одеяло сверху натянул и поправил положение ног так, как если бы Кёко легла сама и сама же уснула, и снотворный чай с молоком кудана был здесь ни при чём. Андон на крючке уже перегорел и погас к тому часу, как он с ней закончил.

Кёко впервые видела себя вот так со стороны. Оказывается, волосы её отросли уже до плеч, а когда путались – «Прав был папа!», – и впрямь напоминали воронье гнездо. И вовсе не стаскивала ночью с неё одеяло Мио, которую она каждый раз в том обвиняла: Кёко сама раскрывалась, как почти сразу раскрылась и сейчас, когда Кира ушёл и бесшумно задвинул за собой ширму.

«Должно быть, я всё ещё вижу тот кошмар-пророчество про свадьбу», – догадалась она, заметив, что на лбу у неё блестит пот, да в таком количестве, как если бы её окунули лицом в реку.

– Ты хорошо справляешься, юная госпожа. Я и не подозревал, что ты всё это в памяти хранишь, даже нашу встречу. Потерпи… Совсем чуть-чуть осталось.

Всё это время Кёко считала, что и голос Странника ей тогда приснился; как и его рука на её всклоченной макушке, и ласковое утешение под самым ухом. Если не порождение молока кудана и вмешательства Киры, который всю её память тогда наизнанку вывернул, то, должно быть, обыкновенный плод девичьей тоски и чувств. Но были, оказывается, настоящими и голос, и рука, и утешение – всё это откуда-то из-за фусума просочилось и выросло в фигуру, лишь наполовину осязаемую. Старый, заживающий укус на плече у Кёко, который на мгновение вспыхнул в темноте красным.

– Скоро я наберусь сил и вернусь к тебе…

– Ты всё-таки навещал меня в ту ночь! И Киру из моей головы прогнал!

Кёко сама не ожидала, что так воскликнет. Что она вообще способна говорить. Будь этот мир всего лишь сновидением внутри другого сна, прошлым или же иллюзией, а она – по-настоящему оторванным от тела духом – может быть, уже тела даже не имеющим, окончательно с ним расставшимся, – то у неё бы ничего не получилось. Ведь именно из-за этого участь призраков даже незавиднее, чем участь мононоке: мелькаешь тут и там, видишь то и это, слышишь всякое, но ни на что повлиять не можешь и даже ничего не ощущаешь. Однако Кёко сразу следовало заметить: всё это время она что-то да чувствовала, причём просто прекрасно и так же остро, как вживую. Боль в грудине, покалывание на коже, жжение на пальцах.

Она вовсе не призрак и даже не где-то, а часть кого-то определённого и очень особенного.

И тело, лежащее на футоне, вдруг стало её телом – руки и ноги появились, отяжелели и окрепли, глаза распахнулись, а тёмная фигура, что наполовину здесь, а наполовину нет, стала «здесь» целиком, склонилась над ней, гладя по волосам, и обрела лицо.

– Эй, – Странник улыбнулся ей и накренил голову вбок. – Это я должен в твоей голове быть, а не ты в моей. Ты что тут делаешь, а? Как ты вообще научилась? Уходи скорее… Мне вот-вот не самое приятное время из моей жизни начнёт сниться. Не хочу, чтобы ты это видела.

Значит, Кёко не ошиблась. Когда ты часть кого-то, то и этот кто-то – часть тебя. И прямо сейчас, стоило ей осознать это, потянуться к Страннику и схватить его за запястье, как мир опять сложился пополам, подобно оригами, и переменился. Из-под половиц с футоном, на которых они сидели, восстали скалистые горы, занесённые снегом до самых верхушек; тёмный андон снова зажёгся, раскололся на тысячу частей и рассыпался в мелкие вкрапления звёзд на тёмном небе, а сама комната обратилась в пустынный белоснежный простор. Там, где прежде стояла ширма, расписанная стаей журавлей, вдруг возникла маленькая девочка в обносках, едва научившаяся самостоятельно стоять. Слёзы не успевали скатиться по её щекам, как тут же застывали от холода, и маленький рыжий хвостик между пухлыми ножками жалобно трясся, как у щенка, пока рядом, разгоняя пургу, какая только на одном из восьми островов Идзанами могла случиться, не распушился хвост намного больше. Вернее, целых восемь – и все чёрные как смоль. Только одного, девятого, до божественности тогда не хватало.

Тень огромного зверя нагнулась вниз, и заливистый детский плач умолк, заглушённый согревающим блестящим мехом.

– Кёко, пожалуйста, уйди.

Странник отдёрнул руку. Пурга потемнела, горы свернулись, как прокисшие сливки, и ушли обратно под деревянный пол. Хижина Киры,