Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

чтобы у неё не подогнулись колени и душа снова от тела не отделилась. Держась рукой за стенку, она неуклюже натянула на себя шёлковую юкату, чтобы прикрыться. Ту ей Юкиши подала, прежде чем кинуться на плаксивый зов из подвесной колыбели. В руке дева снега держала маленький сосуд с продолговатым горлышком, который и подогревала над огнём.

– Ребёнок, – выдохнула Кёко. – Тот, которого вы несли несколько дней назад по лесу? Он выжил?

– Ещё рано говорить. Обычно все они уже умирают к моему приходу – или нестерпимый голод первее до них добирается, или лесные звери, – но этот пока держится. Не знаю, сколько ещё протянет…

– А этот сосуд вы достали из короба Странника?

– Да, как и молоко.

– Тогда всё точно будет хорошо. Подслащенный рисовый отвар… Человеческих детей можно вскармливать им. Меня так в младенчестве кормили, когда мать умерла.

Юкиши ничего не ответила, но Кёко показалось, что она приняла это к сведению, потому что ухаживала за малышом с таким трепетом, будто за родным: достала из колыбели, прижала к тёплым складкам своего кимоно и, слегка покачивая, подставила к его рту горлышко сосуда. Хныканье сменилось причмокиванием, и Кёко буквально увидела, как облегчённо опустились плечи Юкиши. Искрящийся от мороза воздух вокруг улёгся, даже потеплел. Наверное, заботиться о человеческих детях для неё было сродни тому, как если бы Кёко пыталась выходить ещё слепого новорождённого бельчонка, у которого и пуповина ещё не отсохла: никто не подскажет, что делать, тыкаешься наугад и просто ждёшь, получится или нет. У Юкиши прежде не получалось… Только один раз.

– А что там происходит? – спросила Кёко, кивнув на дверь и окна, из-за которых шум доносился несколько пугающий, потому что ритуальную музыку напоминал. Кёко узнала ритм барабанов и флейту, какие сопровождали её и Сою к алтарю, и зябко поёжилась. Где-то вдалеке слышались вой, гогот разношёрстных существ и их смех. Но прежде чем Кёко успела бы заподозрить дурное и начать искать Кусанаги-но цуруги где-то под стопкой своих вещей, сложенных в углу, Юкиши сказала:

– Праздник.

– В честь…

– …смерти Киры, – закончила за неё она, поджав губы. – Давно не слышала, чтобы они так радовались.

На их месте Кёко бы тоже праздновала, пожалуй, а Юкиши тем временем скорбела – хотела она того или нет. Гогот на улице стал громче на несколько секунд, сквозь сёдзи проступили очертания ёкаев и свет их факелов – шествие двигалось мимо хижины.

– Вы ни в чём не виноваты, – сказала Кёко. Не обязана была, но хотела и не стала сдерживаться. – Никто не мог знать, каким вырастет полукровка-лисёнок, брошенный всеми умирать.

– Он был ногицунэ, – прошептала она, продолжая кормить ребёнка, и только он, кажется, сдерживал тот иней, который крался от подола её кимоно к ногам усевшейся на дзабутон Кёко. – Ногицунэ недаром зовут «дикими». Вместе с другими ёкаями они не живут, потому что ужиться не способны. Они могут только пожирать. А я совершила ряд непростительных ошибок, которые только сильнее этот его голод раззадорили… Научила колдовству, которому не пристало учить мужчин, тем более лисов. – Кёко узнала это свечение, которое перламутром под её длинными рукавами поползло, пульсируя: мороз и заклинания. – Когда освоил его азы, уже через месяц несколько детёнышей каппа нашли замученными около границы. Ему тогда было всего тринадцать. А потом та граница, которую я сама когда-то и провела – сначала чтобы Киру от мира защитить, а потом чтобы защитить от Киры, – превратилась в клетку. Вместо того чтобы её разрушить, он укрепил её – и сделал нерушимой.

– Не все ногицунэ такие. Тот, кто лежит сейчас за ширмой, тому пример.

– Он ками. Это не то же самое. Да и почему ты так уверена, что однажды он не сожрёт тебя? Один раз ведь уже укусил. Там, откуда Странник родом, верят, что если существо хоть раз людскую плоть вкусит, то только она отныне и сможет его голод утолять.

На это Кёко нечего было возразить. Но после того, как Странник ради неё пожертвовал именем, что обрёл, хвостами и даже своим рассудком, Кёко бы добровольно ему своё горло подставила, если бы он попросил. Укусит так укусит. Сожрёт – так пусть она перестанет существовать и растворится в том, благодаря кому по-настоящему так ярко и полно пожила.

– Вы не только пытались свергнуть Киру, сговорившись с нурэ-онной, близнецами и другими, – сказала Кёко. – Вы и шакко кицунэ от свадьбы отговорить пытались, зная, что он сделает с ней и её женихом. А когда не получилось, то убедили её на границе деревни церемонию провести, чтобы лисий род смог через завесу чар пробиться, присутствовать и обо всём узнать. Ещё бы немного, и у вас даже в одиночку бы нарушить планы Киры получилось. После этого Кира уже не мог продолжать собирать сердца, ему нужно было торопиться и закончить… Но вы ведь тоже не знали про Маё? Про то, что он собирается с ней сделать.

– Не знала, но должна была, – ответила ей Юкиши бесцветным тоном. – Лисий полукровка вызвался приютить другую лисью полукровку… Это не могло хорошо закончиться, но я верила, что Маё удастся пробудить в Кире человеческую сторону, раз не удалось мне. А она оказалась лишь ещё одной невинной каплей в его кровавом море. Я так боялась Киру, что позволила этому морю разлиться, и оно чуть не затопило весь мир.

Ребёнок на её руках опять захныкал. Молоко в сосуде, видимо, закончилось. Юкиши отложила его, а ребёнка приподняла, прижала животом к своей груди и похлопала по спинке, помогая срыгнуть. Кёко хотела ей помочь чем-нибудь, может, подсказать – в конце концов, ей с новорождённой Сиори и Цумики на пару с Кагуя-химе приходилось нянчиться, – но Юкиши быстро приноровилась. Мать бесчисленных конаки-дзидзи и одного ногицунэ… А теперь – тёплого, живого и человеческого дитя, задремавшего у неё на плече.

– Я могла бы отнести его к людям, – пробормотала Кёко. – Подыскать ему семью…

– Посмотри на себя. Куда тебе ещё младенца в охапку?

И то верно. Кёко и на дзабутон-то посреди комнаты присела только потому, что с трудом могла стоять. Живот её болел, рёбра болели, руки болели… Словом, было проще назвать место, которое у неё не болело, нежели всё перечислять. Голова кружилась, как будто она слишком долго висела вверх тормашками.

– Тогда… – выдавила она упрямо, слегка потирая висок, как будто это могло остановить пляшущий перед глазами разноцветный круговорот, – как оправимся и уйдём с учителем, пошлю хикяку[113] к вам в деревню с продовольствием, скажу, чтоб оставили у границы. Больше молока, погремушек детских, какой-нибудь одежды… По-хорошему