Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Рёбра трещали, живот вокруг пупка горел, когда она натягивала на себя вещи – красные и жёлтые, позолоченные и ещё не просохшие от крови, – а остальное, что не налезало на бинты, запихивала в узелок. Одеться полностью самой из-за них же было трудно, ей в этом помощь Сои понадобилась, и она даже в одном дзюбане перед ним предстать не постеснялась, просто повернулась спиной и сказала, что и где завязать, раз он так мастерски справился с этим тогда перед свадьбой. Тревожить швы было опасно, Соя заколебался, когда Кёко подала ему в руки пояс, но, послушавшись свирепого взгляда, и его затянул. Кёко шипела, стискивала зубы, но ей сейчас любая защита нужна была – и любое оружие.

Ибо впервые она отправлялась в путь совершенно одна.

– Он тебя всё равно отыщет. В тебе сейчас и есть он, его дух и кровь, я говорила.

– Так скажите ему, чтобы не искал.

– А дождю ты можешь сказать прекратиться? Ветру – дуть, а морю – волноваться?

Кёко ничего Юкиши не ответила, пронеслась мимо неё, утешающей вновь капризничающего младенца у окна после её отсутствия, и принялась запихивать к пожиткам лекарства и мазь – даже ту склянку, которую выменяла у мудзина с помощью Мио для глаза и которая не разбилась в её рукаве лишь потому, что из зачарованного стекла была сделана или же из самой судьбы, не иначе. Тогда Юкиши заговорила снова, всё пыталась достучаться до её разума, в котором лишь мысль о разрушенном доме и – упаси Идзанами! – мёртвой семье теперь билась, и никакая другая не смогла бы её побороть:

– С Диким лисом у тебя было бы больше шансов…

– Никакого шанса не будет вообще, если ждать его придётся семь месяцев. До Камиуры и без того несколько недель пути. Я не хочу уходить. – Кёко остановилась посреди комнаты. – Но и жить, зная, что семья моя без меня с бедой справляется, тоже не хочу. Не смогу.

Больше Юкиши не стала её отговаривать. Боль начала понемногу Кёко отпускать, пропитанная мшистой слизью припарка, которую Кёко под бинт засунула, подействовала, как и пара капель макового молока на язык. Его она взяла с собой на случай, если совсем худо придётся в пути, и сунула ноги в меховые сапожки.

– Ты забыла взять еду. Или лишайником питаться собираешься?

Это было первое, что Соя произнёс за всё время сборов кроме долгого «Хм-м». Он следовал за ней молча, почти покорно, следил из-под маски и помогал, если просила – и даже если молчала. На сей раз он сам снял с крюка кролика, уже подгоревшего, и принялся заворачивать в льняную ткань. Кёко думала, что он ей его протянет, готовилась отказаться, но Соя сунул его к себе в сумку, а затем надел сверху хаори и закрепил за спиной сложенную нагинату.

– Я ещё не бывал в Камиуре. Покажешь?

Кёко опешила, но несильно. После всего, что случилось, уже ничего по-настоящему не могло её удивить.

– Разве ты не хотел внимание Странника привлечь?

– Что привлечёт его внимание больше, чем беглянка и беглец?

– В Камиуре нет борделей и весёлых домов.

– Это город храмов, не так ли? Храмы я тоже люблю. Хотел бы ещё раз на твою кагура посмотреть.

У Кёко было много причин ему отказать – чего только кража короба Странника стоила, из-за которой они оказались здесь! – но ещё больше у неё было причин согласиться. Путешествовать в одиночку даже мужчине опасно, а идти домой, где, возможно, никакого дома уже и нет вовсе, – ещё опаснее. Кёко была оммёдзи, а не самураем, и те «злые люди», о которых Аояги говорила, могли одинаково оказаться как разбойниками, так и посланниками сёгуната. Там, где речь о жизни и смерти, не до гордости и старых обид, даже не до осторожности и терпения.

Там, где нужно спасти семью, Кёко на всё ответит «да».

– Дашь мне две минуты? Подожди снаружи, пожалуйста.

Больше, чем Кёко злилась на себя за то, что Странника оставляет, она злилась на то, что не могла сделать это, хоть сколько-нибудь не попрощавшись. То, что он услышит что-либо из её речей, было так же маловероятно и спорно, как и то, что Кёко теперь хоть когда-нибудь станет тем оммёдзи, каким мечтала быть. И всё же она проскользнула обратно за ширму в углу, опустилась перед футоном Странника на колени и зарылась руками в чёрный, выглядывающий из-под одеяла блестящий мех. Хвосты его льнули к кончикам её пальцев, словно узнали, несколько обвилось вокруг запястий, и Кёко осторожно выпуталась из них, побоялась, что не отпустят или утянут. Ей самой плохо было, даже половина сил ещё не восстановилась. Снаружи всё болело от травм, а внутри – от предстоящей разлуки.

Означало ли это, что Кёко больше не его ученица? Свидятся ли они снова, если род Хакуро и правда падёт? Сумеет ли Кёко вернуться к нему, даже если захочет, и, самое главное, примет ли он её?

Оказывается, домов у одного человека может быть сразу два, и прямо сейчас Кёко опять один из них покидала.

– Пожалуйста, не злись, когда проснёшься, – прошептала она, утёрла блестящую испарину со лба Странника рукавом, собравшуюся под бровями, и прижалась щекой к его щеке, вдохнула запах – мускус, огонь и полевые травы, – пытаясь хоть что-то от него с собой унести. – Я могу забыть, как ты выглядишь, но никогда не забуду ни того, что ты сделал для меня, ни того, что чувствовала рядом с тобой, ни уж тем более того, как тебя зовут. Ничто и никогда не сотрёт тебя для меня, даже Матерь Всех Матерей. Я всегда буду помнить. Ты навеки мой единственный учитель-лис, Ивару из Эдзо, Великий Странник.

То, чему Кёко до сих пор не решалась дать название, но что медленно завязывалось в ней узел за узелком с первой встречи и наконец-то затянулось пышным бантом, возобладало и пододвинуло её голову ближе. Кёко поцеловала Странника осторожно и медленно, прижалась сухими губами к губам горячим и слегка приоткрытым в тяжёлом дыхании.

Хосокава тогда, год назад, целовал её совершенно иначе – грубо и ревностно. Даймё Шин, пытаясь дотянуться до души Рен, – нежно и страстно. Странник же не целовал её вовсе, даже не двигался, но именно этот поцелуй Кёко, несомненно, сочла самым прекрасным из всех. Вкус, правда, был солоноватым и горьким от чая, которым Юкиши его после ранения отпаивала, и лихорадка будто на Кёко перекинулась, настолько ей сделалось жарко и душно. Она пересчитала взглядом все