Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

теста с бобовой пастой и тайком их среди ночи приносил; помогал развешивать бельё, готовить, скакал по воздуху и крышам по её поручениям и просьбам, выполнял всё беспрекословно и даже жертвовал собой. Служил поколениями в её семье, всем предкам, и должен был ещё столько же служить потомкам… Распустился вместе с махровыми лепестками ивового дерева и отделился от них, чтобы жизнь дарить в обмен на жизнь.

– Аояги, – выдохнула Кёко и нерешительно коснулась её плеча. – Ты говоришь?

Несмотря на то что, может быть, много «изумительных мест» Аояги и вправду раньше не видела, Ёримаса всегда возил её на изгнания с собой. Когда же его изгнаний не стало, с собой её стала возить Кёко, но даже тогда она всё ещё принадлежала ему, а не ей.

«Ты поймёшь, – повторял Ёримаса, когда ребёнком Кёко заливалась слезами, снова услышав пустое «Ива» вместо ответа. – Однажды она заговорит с тобой так же, как говорит сейчас со мной. Это будет значить две вещи – хорошую и плохую: теперь ты старшая оммёдзи в роду Хакуро и полноправная хозяйка этого дома, потому что я…»

– Мёртв, – прошептала Кёко, и даже боль в разорванном животе не шла ни в какое сравнение с той, которой наполнилось от сказанного её сердце: – Мой дедушка мёртв, да?

– Да, – ответила Аояги, и глаза, которые всегда казались Кёко стеклянными – темнее, чем кора дерева, – пошли вокруг лапками морщинок, как трещин. – Мне очень жаль.

– Давно? Сегодня? Только что? Или…

– Господин Ёримаса покинул этот мир через два месяца после вашего ухода.

– Тогда почему же я начала понимать тебя только сейчас? Разве я не должна была сразу…

Кёко глотала слёзы вместо воздуха. Они текли по щекам, и Кёко не пыталась их остановить. Всё равно бы не смогла, так много тех набралось за месяцы разлуки с домом. Они в дедушкино кимоно, как в детстве, уже никогда не впитаются. Глухо падали вместо этого на землю и топили последний снег. Кёко давно была готова выпустить их, ждала этот день со смирением ещё с той секунды, как Ёримаса слёг и больше не вставал. Ей только и оставалось, что лелеять мечту ещё хоть раз его перед тем увидеть. Не увидела. День настал… А готовность Кёко оказалась притворством, покуда она скорее икала в рыданиях, чем говорила.

– Я не хотела, чтобы вы путешествие своё останавливали и возвращались домой, и сама возвращаться тоже не хотела, – ответила Аояги, снова воззрившись на небо. Привстала на носочки и вытянулась, будто пыталась до него дорасти. – Я только одному Хакуро служить могу. Я выбрала вас, да простят меня господин юный и старый.

– Юный? – И прежде чем Кёко спросила, что это значит, она догадалась сама: – У меня всё же родился брат? – Аояги кивнула, и Кёко утёрла лицо рукавом, шмыгнула носом, вынуждая себя стоять прямо и не падать, радоваться вопреки всему. – По крайней мере… по крайней мере, дом Хакуро в безопасности и будет теперь процветать. Это самое главное… это…

– Нет.

Всего одно слово, но вцепилось оно в горло Кёко как собака. Она забыла о слезах, о тоске по дедушке и жалости к себе, что он её, настоящую оммёдзи, так и не увидел, и даже рану на животе под бинтами перестала ощущать, когда Аояги вдруг упала ей в руки.

– Аояги!

На ощупь её каракоромо даже не шёлком было, а настоящим ивовым лепестком: бархатное, чуть-чуть шершавое и очень-очень нежное, того и гляди от одного прикосновения порвётся. Волосы длинные, но никогда не путаются; гладкие, как сама вода, а кожа не тёплая и не холодная – просто мягкая, и всё. Аояги не весила ничего – неудивительно, что была такой прыткой и воздушной, – и Кёко заключила её в объятия. То, что выглядело у её глаз как морщинки, вблизи действительно оказалось трещинами. Они вдруг пошли вглубь, будто до самих костей её пробрать пытались, и Аояги треснула где-то там, внутри, прежде чем прямо под пальцами Кёко начала крошиться.

– В имение заявились злые люди, – прошептала Аояги, её губы посерели, высохли и почти перестали двигаться, а глаза распахнулись широко и застыли так, чёрные, блестящие. – Прямо сейчас они срубают древо, и я вот-вот умру. Скажите, я была полезна?

– Аояги! Что это за люди? Почему они в имении? Что происходит?!

– Я была полезной? Я была полезной, госпожа?

– Да, да! – Кёко закричала так, что, должно быть, даже на празднике в центре деревни её услышали. Слёзы опять закапали, просочились внутрь трещин на теле Аояги, какими она покрылась всюду, даже под своим розовым многослойным косоде. – Я поняла, что ты пыталась всё это время делать. Быть полезной больше, чем когда-либо. Клянусь, ты лучший дух из всех живущих!

– Как приятно это слышать, – улыбнулась Аояги, краешки высохших губ едва натягивались. – Прошу, никогда больше не возвращайтесь в Камиуру, госпожа. С господином Ивару оставайтесь, ваше место рядом с ним. Пожалуйста, позвольте ему позаботиться о вас. Никто не должен вас найти, узнать, кто вы такая… Ваш секрет в моих корнях, там он навеки и останется.

– Аояги! Что с Цумики и Сиори? Что с Кагуя-химе? Аояги, умоляю, ответь!

Но она уже никому не смогла бы ответить – рассыпалась в руках Кёко на две части: одна состояла из жёсткой древесной коры, а вторая – из розовых лепестков. Все это подхватил и закружил перед лицом Кёко ветер, и она, рыдая взахлёб, как могла пыталась их удержать, до последнего хватала пальцами и сгребала в охапку. Но в конце концов ветер забрал своё, и у Кёко ничего не осталось, кроме мокрых, разъеденных солью щёк, трясущихся рук и немого ужаса, по сравнению с которым даже страх смерти казался блёклым и ничего не значащим.

«Сикигами есть слуга». Именно так твердило большинство оммёдзи. Но большинство и кошку бы другом не назвали, однако у Кёко была Мио. Большинство из них сказали бы, что невозможно дружить с тем, кто прячет своё лицо под маской и всё время врёт, и всё же у Кёко был Соя. Большинство бы сроду не доверили свою жизнь лису, сколько бы ни было у него хвостов… Поэтому Кёко и не слушала большинство. Для всего рода Хакуро Аояги была такой же его частью, как сестра или даже мать.

Кёко уже устала хоронить родных.

– Моя семья, – прошептала Кёко не то самой себе, не то Сое, наблюдающему за ней с крыльца с несвойственной ему робостью. – Не возвращаться домой, Аояги? Ты шутишь?.. Это первое, что я сделаю. А второе…

«Я уничтожу всех, кто посмел на мой род посягнуть».