Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Только где же он? Где?!

Юкиши повернулась к ней, сидя на плоской подушечке, из которой от старости уже лезли пух и нити. Белоснежная, распускающая мороз даже возле очага – хрустальный огонь в нём жалобно шипел, – она указала длинным ногтем на соседнюю ширму.

– Ивару!

Он лежал в том же месте, которое выбрал для себя, когда впервые тайком пришёл к Юкиши и попросил охранять его сон. Вот она и делала то же самое снова: он – спал, она – охраняла. Всех троих, Мио тоже, покуда её кремовая шкурка, отмытая от крови, но сбитая в клочья, вздымалась там же, на соломенной подстилке. Кёко не знала, к кому из них броситься в первую очередь, с трудом дошла до обоих, игнорируя предупреждение Юкиши о расходящихся швах, и упала на колени между ними, чтобы каждого проверить. Мио дышала ровно, но рёбра её, очевидно, были сломаны все до единого и ещё не срослись: кожа была натянута и неестественно выпирала там, где должна была оставаться плоской. Кёко погладила её между чёрных, прижатых к макушке ушей, а вторую ладонь приложила к горячей щеке Странника.

Это зрелище уже не пугало её так, как впервые: ворох одеял, слипшиеся от пота волосы, сгорбленная спина, когда он лежит на боку и мелко дрожит. Кёко хотелось стянуть с него все ткани и одежду, чтобы дать остыть, но она помнила старую ошибку: сталь в огне закаляется. Так заново куются чары, сдерживающие его природную суть. Если немного отогнуть угол одеяла и порыться под ним рукой, можно было нащупать чёрный мех и несколько неубранных хвостов, но Кёко не стала их трогать. Она просто застыла так, сидя на коленях, обнажённая, истерзанная и зашитая, но всё равно умудряющаяся больше сочувствовать не себе, а ему.

– Ивару…

Тёмно-лиловый кумадори утопал в болезненном глянце и лихорадочном румянце на щеках. Голая грудь выглядывала из-под одеяла, тоже в шрамах и следах сражения, кривых рубцах от когтей, что уже, благо, не кровоточили. Как и Мио, он хрипел на каждом вдохе и словно выдыхал огонь, распалённый бредом, что служил для него наказанием. Он не слышал Кёко, потому что уже внимал тем снам, которые шептало ему на ухо древнее проклятие.

– Восстановление его долгим будет, многого не жди, – сказала Юкиши, когда Кёко убедилась, что ничего, кроме этого самого восстановления, ни Страннику, ни Мио не грозит, и вышла из-за ширмы. На каждом шаге приходилось зажимать рукой живот, иначе казалось, шов и вправду разойдётся и внутренности снова вылезут наружу. – Если условия нового договора правдивы, то, возможно, ты и свой дом в деревне построить успеешь.

– Так вы тоже слышали? – вскинула голову Кёко. – Тот голос…

Ей не хватило смелости назвать вслух, кому он принадлежал. Это могли принять за оскорбление, покуда она не смогла бы произнести её имя с должным почтением после того, сколь суровое наказание её учителю было ниспослано. К тому же даже оммёдзи, идущей рука об руку со смертью, сложно поверить во встречу с самой жизнью и её началом. Но что, если…

– Это слышали все, кто находился на равнине Насу, – ответила Юкиши и отвернулась от очага. Она сидела на коленях там, в центре комнаты, и что-то подогревала, вертя над ирори крючок с черепахой. – Её присутствие всепроникающему солнцу подобно, а гнев – его огню.

– Зачем же ты, Ивару… Из-за меня…

– Ради тебя, – поправила её Юкиши, и Кёко стало одновременно и хорошо, и больно. Ещё сильнее, чем до этого. – Это другое.

Кёко поджала губы и снова обернулась к ширме. Даже отсюда она слышала, как он ворочается, чувствовала волны исходящего от него жара и как подстилка пропитывается по́том.

– Теперь он страдать будет, – вырвалось у неё совсем тихо. – Видеть прошлое, что привело его сюда, снова, снова и снова. Годы в Эдзо и ритуал, который пытался повторить Кира…

Юкиши посмотрела на неё пристально, а когда в тебя вглядываются настолько белые глаза, то кажется, будто за шиворот выворачивают мешок снега.

– В тебе есть что-то его, – сказала она. – Это старый укус на плече?

Ран на теле Кёко уже было так много – особенно укусов, – что она не сразу поняла, про какой из них говорила Юкиши. Привалилась спиной к ширме от вновь накатившей слабости и нащупала пальцами небольшой шершавый след на ключице в форме серпа.

«Так вот что это за переплетение мыслей и душ такое…»

Кёко никогда не забывала тот случай, когда нечаянно вошла в тело Странника в замке даймё, свой дух с его плотью соединила и практически влезла внутрь, как в одежду, – и мысли, и чувства, и страхи оттого впитала и испытывала как свои собственные. Должно быть, то же самое случилось сегодня, только соединилась с ним не Кёко, а он с ней, прежде чем она инстинктивно обернула эту связь в обратную сторону, словно изменила течение реки.

Кёко почти улыбнулась от этого, но затем посмотрела вниз, на свои босые, покрытые синяками ноги и пальцы рук со сломанными ногтями, и улыбка её исчезла. Только одно зеркало в доме Юкиши стояло, пыльное и помутневшее от времени, но Кёко и в том смогла разглядеть себя: теперь она и впрямь была бледнее, чем сама юки-онна. Любой бы принял её за оживший труп, которым она и должна была стать после того, что Кира сделал с ней.

– С такими ранами, как у тебя, люди не живут, – сказала Юкиши то, что Кёко и сама прекрасно знала, оттого и сжимала так нервно пальцы, лежащие поверх бинта на животе. – Из какого ты рода?

– Моё имя Кёко Хакуро.

– Один из великих домов оммёдзи? – Она снова заинтересованно оглянулась на неё через плечо, укрытое чёрным шёлком волос. – Хм… Тогда, возможно, всё дело в огромном количестве жизненной силы. Слышала, у оммёдзи её больше, чем у простых людей. Или, может, всё благодаря лисьей слюне… Твой учитель продолжал зализывать твои раны, даже когда терял сознание от своих. Так или иначе, тебе повезло, Кёко Хакуро.

То, что причина вовсе не в количестве её ки, Кёко говорить не стала, ведь если не этому она обязана своим выживанием, то, значит, чему-то другому. Или действительно лисьей слюне, или же чему-то, на что всё чаще и уже давно указывало всякое-разное, начиная с Мио и заканчивая Новым богом, пытающимся сожрать её. Но об этом Кёко сейчас просто не могла думать,