Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Кто бывал в горах и видел огонь, пылающий на вершине, тот знает, что это и есть одиночество, величайшее из одиночеств, видимое со всех сторон света. Оно пылает в ночи одинокой и гордой точкой, щедро брызжа потоками искр в ночное и оттого ещё более близкое небо. Оно пылает, указывая путь странникам, ищущим одиночества, и когда те извлекают из сумы заветную сурдинку, одиночество охотно пляшет под сию незатейливую мелодию. А к утру оно гаснет, ибо день — враг одиночества.

День взрывает одиночество светом, щедрым дождём исторгаемым Солнцем. День — время рождения воли, мчащейся на восьминогом коне. Воля эта летит по долинам и весям, пробираясь в каждую крохотную клеточку миров. Она множественна в своём одиночестве и одинока в своей безграничной множественности. Она пьёт сладчайшую сому, носит широкополую шляпу и крива на один глаз. Странно, скажешь ты, мой друг, видеть кривою волю. Что поделать, ведь и Аполлон явился в мир не без изъянов. Ведь и ему чья-то шкодливая прихоть вырвала руки, чтоб обратить их в крылья звезды.

О одиночество, ты — звезда, с распущенными крылами летящая к пределам Вселенной. Ты олицетворение сути одиночества, вдруг обратившегося в множественность, но всё же стремящегося сохранить свой изначальный смысл. О одиночество, взрывом расторгающее границы форм! Ты — та самая капля, спрессованная из непроявленных частиц, каждая из коих дала жизнь звезде. Ты — звезда, последняя из капель, стремящихся сохранить одиночество. Ты вырываешься из бесконечного хоровода звёзд и, расправив крыла, мчишься в ничто чёрных дыр. Лишь там, грезишь ты, можно обрести одиночество, лишь там можно раствориться в блаженном ничто. Ведь где-то там расположен дворец седовласого чудака, называющего себя Богом.

О, этот чудный дворец, где затаились корни вещей. Здесь по утрам можно встретить Дьявола, уставшего от одиночества. Он провозгласил себя гордым и одиноким, ради того восстав против Бога, покровительствующего убогим и нищим. Он вознёс себя над толпою ангелов, какие, невзирая на высокий чин свой, остались нищими и убогими. Он возжаждал величия, не придав значения тому, что придатком к любому величию непременно является одиночество. Он счёл себя сильным, чтобы снести одиночество. Но просчитался, ибо был всего лишь ангелом, одним из бесчисленной белокрылой толпы. Он не был чёрной каплей, одиноко висящей в грозовом облаке. Он пал на землю, но по воле Бога, в то время, как одинокий повинуется лишь собственной воле. Дьявол остался один, но не обрёл одиночества, он не нашел в себе силы сделаться одиноким. И потому он, крадучись, пробирается каждое утро во дворец Бога, насыщенный сладким запахом толпы и шелестом крыл.

Да, я позабыл о тебе, тиран! Ведь одиночество — удел твой. Кто может похвалиться столь великим одиночеством, что назначено тирану? Кто может похвалиться столь невольным одиночеством? Ты не хотел его, тиран, но получил, возжаждав власти. Ты позабыл, что одиночество — удел каждой власти. Ты позабыл, что властолюбец обречён рано или поздно вцепиться в свои жидкие власы с воплем: «О как я одинок!». Ты позабыл, что одинок настолько, что будешь прижигать свои волосы углём, лишь бы не подпустить к своему одиночеству цирюльника, что может оказаться человеком из толпы. Ты облачишься в панцирь и повесишь над головой меч, чьё острие будет держать конский волос, хрупкий и неверный, подобно избранному тобой одиночеству. Рано или поздно ты будешь сражён этим мечом, ибо в сердце твоём нет мужества, достойного одинокого, в груди твоей нет силы, чтоб уподобиться гордо рыкающему льву. И тогда ты бросишься в пустыню, дабы обрести одиночество там. Но не найдёшь его, ибо что может быть нелепей тирана, бегущего в пустыню. В пустыне не встретить заката власти, там она лишь зарождается.

А навстречу тебе выйдет пророк, направляющий стопы свои в город. Он, всласть напившийся одиночества, теперь возжаждал власти и толпы, чтобы властвовать над нею. Он убеждён, что его ждут масличные ветви и цветочные венки. Он убеждён, что по его стопам двинутся в путь толпы людей, ибо душа его одинока и огрузнена величием. Но пророк заблуждается. С каждым шагом по пути из пустыни одиночество, составлявшее силу его сердца, по каплям оставляет обитель и впитывается в песок, порождая змей, спешащих встретить зиму. И когда пророк въедет на осле в город, в сердце его не будет уже не величия, ни одиночества. И он будет восторженно встречен толпой, но не обретёт власти, ибо её достоин лишь тот, кто назначил ловить предсмертное отражение в блеске меча. И пророка встретят не масличные ветви и венки из дурманящих роз. Его ждёт освобождённый от ветвей ствол и терновый венец. И на его глазах один с усмешкой омоет руки, а другой сунет в кошель приснопамятные сребреники. И будет холм, прозванный Елеонской горой, и будет крест, сбитый из грубо отёсанных досок. И будет ликование толпы. И будет горестный вопль: «Авва Отче!» Не будет лишь одиночества. Не будет и силы…

Но будет холм. И будет воин, одиноко стоящий на груде изрубленных тел. Это — апофеоз одиночества. Это вершины, величественней какой нет. Это пик одиночества, выше какого быть и не может. Это гимн одиночеству, какой я уже пел. Это гимн одиночеству, какой я ещё спою. Это восторг великой души. Это предвестие Человека. Это…

Увы, мне не дали закончить.

— Браво! Браво! Браво! — Она явилась прямо из воздуха и теперь стояла передо мной, аплодируя розовыми ладошками. — Ты пропел чудную песнь. Я наслаждалась, слушая её.

Я хотел было спросить: кто ты, но не спросил, ибо в сей миг догадался, с кем имею дело. Куда больше меня занимало, откуда гостья взялась, но интересоваться этим было ещё нелепее. Не буду испытывать твоё терпение, мой друг, и поясню, в чём дело. Меня посетила незнакомка, какую я знал под именем Золотой Дамы. Прекрасное лицо её излучало свет, отчего и впрямь казалось золотым. Я не знал, зачем она явилась, но от неё исходила столь огромная сила, что я невольно оскалил клыки. Нет, я не испугался, мне некого бояться; я просто продемонстрировал на всякий случай свою силу.

— Ну-ну, не надо так злиться! — пожурила меня гостья.

— Я не злюсь, — возразил я.

— Вот и хорошо. Я не собираюсь дразнить тебя или причинить тебе боль. Я пришла просто посмотреть.

Я оскалил клыки — на этот раз в усмешке.

— Посмотрела?

— Хочешь сказать, что