Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Не хочу.

— Тогда назови свою цену! — рассвирепел гость.

— У меня нет желаний, кроме тех двух.

— Думаешь?

— Уверен.

Ярл Детей Солнца принялся нервно играть своим посохом.

— А как насчёт Локи?

— Но ведь он мёртв.

— Ещё нет. И я могу подарить ему жизнь, если договоримся.

Я задумался. Я ненавидел Локи, но в то же время безумно любил его. Как любит, ненавидя, великий. Локи заслуживал подобной ненависти и любви, ибо также был великим, способным разрубить узы одиночества. Локи стоил подобной сделки.

— Хорошо, если ты подаришь жизнь Локи…

— Да, обещаю! Мы договорились? — Я кивнул. — Так говори! Кто она?!

Облизнувшись, я смахнул пыль, осевшую на моей морде.

— Думаю, твоя Фея и моя Золотая Дама — одно и то же лицо.

— Чего она хотела от тебя?

— Мы говорили об одиночестве.

И всё?

— Нет… — Я немного поколебался, но решил сегодня быть честным, до конца честным. — Она просила меня спасти миры, какие, по её словам, намерен разрушить ты.

Физиономия Одина исказилась злобой или неким подобным.

— Я так и знал. Она и меня пыталась обкрутить вокруг пальца, направив по ложному следу!

— О чём ты?

Я ожидал, что Ярл начнёт лукавить, но просчитался.

— Всё дело, Волк, что миры, в каких мы живём, не настоящие! Они рождены злой волею Феи, а мы либо мыльные пузыри, либо гости иных миров, насильно упрятанные в ржавую клетку! Она держит нас здесь, хотя наше место совсем в другом мире! Что ещё она сказала тебе?

Хотя мы и заключили сделку, я посчитал, что с Одина хватит и того, что я уже ему сказал. А сказал я вполне достаточно, чтоб оплатить свободу Злоумного.

— Всё, больше ничего.

— Лжёшь? — рявкнул Один. Лицо его налилось красным.

— А что за стекляшка у твоих ног?

— Подарок — ответил я, тут же пожалев о сказанном.

— Её?!

— Да, — признался я.

— А ведь эта штуковина непохожа на бутылку вина. Ты не находишь? — Я находил, но ничего не ответил на это. — Фея сказала, что ты можешь спасти мир, для чего должен убить себя. Ведь так, Волк? — Один злобно рассмеялся. — Она решила лишить меня свободы… Не выйдет!

Солнце садилось, близилась развязка. На раздумья оставались считанные мгновения. Раз Золотая Дама была врагом Одноглазого, какого я ненавидел, значит, к её словам стоило прислушаться. В конце концов, я был одинок, и сердце моё стремилось к величию. Одарив прощальным взором почти скрывшееся за горою солнце, я наклонил голову с тем, чтобы всосать содержимое заветного пузырька. Но Одноглазый опередил меня, крикнув:

— Всё дело, мой друг, кроется в шуме кошачьих шагов! Это именно то, что искал ты все эти долгие годы!

Произнеся эти слова, Один рассмеялся ужасным смехом. В тот же миг я ощутил, как спали незримые путы. А ещё чрез миг над горою взошло чёрное-чёрное солнце.

Круги своя

С нетерпением ожидаю я тогда, чтобы открылось мне светлое небо, зимнее небо со снежной бородой, белоголовый старик

— зимнее небо, молчаливое, часто умалчивающее даже о своём солнце!

Ф. Ницше. Так говорил Заратустра

1

Как это нередко случается, всё закончилось отнюдь не праздным разговором. Вновь встретились двое.

Она была прекрасна и сильна. Столь прекрасна, что совершенство её неподвластно магии пера. Можно было б сказать, что у неё светлые волосы, но, возможно, они были и тёмные, а, быть может, и с красноватым отливом. Её можно было б назвать высокой, но кому-то она могла показаться маленькой. Её фигура была гибкой и стройной, но одному она могла показаться полноватой, а другому, напротив, чрезмерно изящной. У неё были изумительной формы губы, изящный носик и завораживающие глаза, о цвете которых нельзя сказать ничего определённого. Они были зелёными, но и серыми, и хищно-рыжими, но и чёрными, словно южная ночь. Кому-то мог почудиться сапфировый блеск. Не исключено, что он и впрямь был — этот блеск. Одним словом, она была красавицей — той, что рождает мечта, той, что приходит во снах — в сладких грёзах и полночных кошмарах. А на рассвете исчезает, рассыпаясь горечью несбыточных надежд и суховатым привкусом неудовлетворённой страсти.

Он был силен и прекрасен. Такие обычно не снятся, такие приходят ужасною явью. Лицо его не выражало ничего. Оно было способно заворожить, оно было способно ужаснуть, дохну'в смертью. Но он не хотел ужасать, так как был выше наслаждения страхом. Он не хотел и завораживать, ибо был чужд параноидального свойства пророков и властолюбцев — он не жаждал всеобщей любви. И потому он скрывал лицо под чёрной бархатной полумаской. Того же цвета был и плащ, едва скрадывавший очертания могучих покатых плеч. От его фигуры исходила мощь, запредельная человеческой. Мощь, способная двигать горы и пробивать через базальтовую толщу русла рек. И он порою играл этой мощью, меняя скалы и реки местами. Но делал это нечасто, ибо был чужд рождаемой душевной суетностью гордыни. Раз она была красавицей, значит, ему не оставалось ничего иного, как быть чудовищем, ибо сказка возможна лишь при условии, что к каждой красавице будет приложено по чудовищу. Он и впрямь был чудовищем — не обликом, нет, а сутью. Ибо он не был уверен, что имеет право именоваться человеком. Его истинный смысл был много глубже.

Много…

Они встретились посреди странной чаши — кратера, не кратера, из камня иль нет. Встретились, того не ожидая, вдруг возникнув супротив. От неожиданности почти отшатнулись, — не испугавшись, не ожидая.

— Выбрался! — выдохнула она, вроде опешивши, но готовая ко всему.

— Выбрался — подтвердил он, сам не понимая: удивлён или нет.

— Только почти. Почти, мой друг. Чтобы обрести полную свободу, ты должен пройти свой путь до конца.

— Леда! Леда! — сладко выдохнул тот, кого считали огненным великаном. Как же давно я не видел тебя! Как я соскучился, стосковался! Почему ты так со мной поступила?!

Леда, — а это была она, — пожала плечами — жест неосознанный, мимолётный, без тени наигранности или кокетства, что делают привлекательную женщину неотразимой.

— Не знаю. Быть может, оттого, что ты меня переигрывал. — Сурт покачал головой, не соглашаясь. — Быть может оттого, что ты занимал слишком большое место в моем сердце…

— Всё это можно было решить иначе.

— Как? — возбуждаясь, почти закричала красавица. — Как? Да ты вцепился в меня со своею любовью, словно паук! Ты слишком многого хотел от меня! Слишком!

— Возможно. Но что можно поделать с любовью!

— Да, ей — той, что без границ и пределов. Я устала от этой любви. Во мне нет того постоянства, что